Две этики для одной войны

В нашей стране последние 12 лет есть неизменный водораздел. Он пролегает между теми, кто считает главной угрозой коррупцию, и теми, кто считает главной угрозой войну. Этот разлом проявился еще в 2014 году, когда Майдан и российское вторжение смыли прежние дискуссии – и вывели на поверхность новые.

До Майдана правила жизни страны слишком сильно были завязаны на коррупционную ренту. Поэтому борьба с ней ожидаемо превратилась в один из главных запросов страны после победы Революции достоинства. В результате мы получили Prozorro и публичные реестры. Ценовые торги и открытые декларации. Антикоррупционные органы и отдельный суд. Подозрения в коррупции начали обнулять биографии и репутации. А приложением к госслужбе стали пожизненные банковские ограничения – для самого чиновника, его жены, родителей и всех детей, включая нерожденных.

Если считать главной угрозой стране коррупцию, то тогда процессы нужно оценивать процедурной чистотой. Рыночной конкуренцией и равными возможностями. Демократия приучает нас к тому, что состязательность способна подарить на выходе лучшее предложение. Что нарушение правил конкуренции заставляет всех переплачивать за неоптимальный продукт. Что качество и стоимость можно отбалансировать на честных торгах, а потому прозрачность и транспарентность играют на пользу стране.

Но победа Майдана совпала по времени с российским вторжением. Начало войны родило еще одну этику в нашей стране. Ее сторонники мерили процессы не процедурной чистотой, а национальной безопасностью.

Сторонники такого подхода исходят из того, что война меняет приоритеты и стартовые условия. Что обязательная для мирного времени прозрачность может не работать в условиях военного времени. Что иногда скорость решений важнее качества решений, потому что на войне время нередко становится главным дефицитом.

Тем более, что тот же мировой рынок оружия весьма условно может считаться рынком. Продают не все и не всем, а политика влияет на процессы куда больше, чем наличие у вас денег. Покупать нередко приходится не самое выгодное, а единственно доступное. Продавать порой будут не вам – а фирмам-посредникам. Чем хуже ваша ситуация на поле боя, тем выше будет уровень предоплаты и финальная цена. Рыночные правила работают на рынке покупателя, но во время войны оружие – это рынок продавца.

Для тех, кто меряет процессы национальной безопасностью, прозрачность и транспарентность важны ровно до того момента, пока они не ставят под угрозу выживание страны. Процедурность соблюдается до тех пор, пока она не противоречит армейским интересам. Эффективность определяется не репутационной чистотой поставщика, а результативностью его продукции. Конкуренция хороша до той поры, пока она не ставит под угрозу беспрерывность поставок.

За последние 12 лет мы неоднократно становились свидетелями дискуссии между этими двумя лагерями.

Инфраструктура борьбы с коррупцией нередко берет цену как главный критерий при госзакупках – а логика армейских решений требует не дешевых решений, а работающих. Дизайн антикоррупционных практик требует репутационной безупречности поставщика – а, с точки зрения Сил обороны, этот фактор вторичен. В результате любое антикоррупционное расследование, связанное с армейскими поставками, лишь обнажает этические противоречия между двумя лагерями. От истории с поставкой клистронов для ППО в 2019 году и до судьбы компании Fire Point в 2026.

Эти две этики клинчуют последние 12 лет. Сторонники первого подхода убеждены, что коррумпированное государство неспособно выиграть войну. Что эффективность невозможна без прозрачности. Что процедурность дарит нам шанс не проиграть войну. Сторонники второго подхода призывают мерить процесс результатом, издержки – обстоятельствами, а эффективность – своевременностью.

Антикоррупционная логика традиционно имеет больше сторонников в нашей стране, чем любая другая. Она органично накладывается на традиционное для Украины недоверие гражданина к государству и бюрократии. Любой распределитель коллективного ресурса по-прежнему воспринимается через презумпцию недоверия. Мы сравнительно недавно стали брать реванш у прежних правил жизни в стране – и оттого корыстный мотив остается единственным объяснением чужих намерений и поступков.

При этом полномасштабная война усилила позиции "партии нацбезопасности". У этой логики традиционно меньше сторонников – по той же причине, по которой число вовлеченных в оборону меньше числа тех, кто продолжает жить в тылу. Но война делает эту этику достаточно громкой, чтобы ее слышали. А потому мы живем в отголосках этой заочной дискуссии.

И оба эти подхода с одинаковой эффективностью могут становиться своими противоположностями. "Борьба с коррупцией" может использоваться для борьбы с конкурентами. Для войны за влияние. Для того, чтобы ослабить государство и сделать его уязвимее. "Нацбезопасность" может быть инструментом коррупции. Прикрытием для неэффективности. Способом приватизации общественного блага.

В такие моменты ключевой становится способность к саморефлексии. Профессиональные привычки и бекграунд способны брать нас в заложники – и превращать в "молоток", который видит вокруг одни лишь гвозди. Обобщения не работают, а потому коррумпированное государство вполне может победить в войне, а нацбезопасность легко может ослаблять позиции страны. Но если вы решили быть прихожанами единожды выбранной позиции – то вы не заметите ни первого, ни второго.

Иногда критерий интеллектуальной честности – это признавать правоту тех, кого ты привык высмеивать.

Павел Казарин, для УП