Мой друг до войны бегал ультрамарафоны.
Он рассказывал, что на самом деле никто не бежит ни 60, ни 80 километров. Каждый бежит "вон до того поворота" и "вот до того холма". Ультрамарафон пугает своей дистанцией – и все разбивают маршрут на понятные фрагменты с четкими чекпоинтами. Я слушал его и думал о том, что наша служба в армии устроена примерно так же.
Нам всем приказано служить "до победы" - но при этом каждый служит "до отпуска". Или "до ротации". Или "до дня рождения". Реперные точки упорядочивают бесконечность. Делают ее чуточку осязаемее. И если выпало бежать до горизонта, то символические привалы делают маршрут хоть немного понятнее.
Мой первый армейский чекпоинт был на дистанции в 14 месяцев. Тот самый АТО-шный срок мобилизации. Я не служил до февраля 22-го – и оттого все время казалось, что живешь взаймы. Едешь в будущее на плечах тех, кто вытянул на себе первый период войны. 24.02 появилась возможность этот долг вернуть – и оттого первая моя символическая дистанция тянулась до мая 2023-го.
Следом было искушение ждать третьей годовщины мобилизации. Президент намекал нам на сроки службы, обещал предсказуемость и ротацию. Третью годовщину вторжения насытили ожиданиями. Как потом оказалось – пустыми. Фрустрация военнослужащих аукнулась появлением термина "ухилянт" и ростом СЗЧ. Стало понятно, что мы бежим бессрочно. Единственное, что меняется, это дистанция между символическими привалами. С каждым разом они становятся все короче. Между моими "холмами" и "поворотами" теперь в среднем проходит не больше месяца.
Наша рота готовится к переезду – впереди у нас бои за Донбасс. Поймал себя на мысли, что последний раз был в Краматорске весной 23-го. Три года назад. До войны в такой период обычно вмещалось две-три страны, несколько фотоальбомов, пара сердечных историй и новое место работы. А за последние три года у меня поменялся разве что корч и количество седины.
Порой возникает ощущение, что последние четыре года выпало участвовать в реалити-шоу на выживание. В конце каждого сезона твое участие продлевают еще на один год. И кажется, будто все вокруг – одна большая девиация, и как только она закончится, то вернешься в довоенную норму. А потом вспоминаешь, что довоенной реальности больше нет. Мир менялся без твоего присутствия и пока ты приобретал новые квалификации, твои гражданские понемногу выветривались. Послевоенная жизнь будет другой. Послевоенный ты – тоже. Все, чем ты тут занимался – для остальных не более, чем сайд-квест основного сценария. Многие решили его пропустить.
Социологи говорят, что в феврале 22-го очереди в военкоматы состояли из тех, для кого ключевыми были ценности самовыражения. Из тех, кому важно принимать решения и нести ответственность. Поступать в соответствии с принципами и не уступать под давлением. За последние четыре года все они успели мобилизоваться, а потому теперь реклама бригад, выстроенная на мотивации достижения, предлагающая "проявить себя" и "доказать себе", обращается к несуществующей аудитории. С теми, кто остался, говорить нужно на языке рациональных аргументов, зарплаты и предсказуемости. Что довольно непросто, если учесть, что у них перед глазами пример добровольцев первой волны. Всех тех, кто больше всего ценил свободу – и в результате больше всех ее потерял.
Споры о качестве нашего общества теперь стали главным содержанием дискуссии. Мы говорим о соотношении граждан и обывателей. О балансе прав и обязанностей. О количестве тех, кто живет взаймы и тех, кто тянет за себя и за других. Но для окончательного вердикта нам не хватает главного. Страны маминой подруги.
Чтобы сказать, что мы не сдали экзамен, нужно знать кого-то, кто сдал. Страну, в которой оказалось больше небезразличных. Больше неравнодушных. Больше тех, кто готов был оставить старую жизнь и бессрочно надеть на себя форму. Но в том и штука, что социология старой Европы намекает, что конкурентов у нас может не оказаться. Что мы рискуем возглавить рейтинг. Что наш уровень сопротивления может стать недостижимой мечтой для тех, кто десятилетиями привыкал, что безопасность дана им по умолчанию.
Общество не бывает однородным – в нем всегда в большинстве будут те, кто сосредоточен на ценностях выживания. Вопрос лишь в том, как много окажется тех, кто сосредоточен на чем-то еще. И может оказаться, что соотношение, которое мы считаем недостаточным, для наших соседей выглядит пределом мечтаний. Недостижимым идеалом на случай вторжения. Пока мы сетуем на количество ухилянтов – все остальные восхищенно следят за нашим количеством мобилизованных.
Когда наваливается соблазн разочароваться во всем – я думаю ровно об этом. О том, что остальные могли не выстоять. Что наше сопротивление – это повод для гордости, а не для уныния. Мне, конечно, очень хотелось бы, чтобы соотношение граждан и обывателей у нас было иным – но для наших европейских соседей оно и сейчас может быть примером для подражания.
Правда все эти рассуждения будут иметь смысл, если мы выстоим. Если дотянем до заморозки – без коллапса на фронте и обрушения обороны. А потому к концу четвертого года все чаще ловишь себя на том, что война делает из тебя фаталиста. Ты знаешь, что президент продолжит говорить с нацией о мире, а не о войне. Что политики продолжат жить переизбранием, а не фронтом. Что ухилянты придут на выборы, а не в военкоматы. Что тыл до последнего будет стараться не смотреть вверх.
Мой следующий чекпоинт – это четвертая годовщина мобилизации. До нее осталось бежать шесть недель. Наше участие в сериале продлили на пятый сезон.
Павел Казарин