"И вот я вижу выжженные комнаты и понимаю, что мама погибла, обнимая детей". Опыт работы во время войны криминалистки из Харькова

Татьяне Савчук 40 лет. Работает криминалисткой в следственном управлении полиции Харьковской области. Она одна из двух женщин, которые были на этой должности в отделе в начале полномасштабной войны. В феврале 2022-го добиралась в Харьков из-за границы – должна была быть на работе несмотря ни на что.

10 лет Татьяна преподавала криминалистику в Харьковском национальном университете внутренних дел. В 2020-ом перешла от теории к практике. На полномасштабную войну пришлись четыре из ее пяти лет в следственном управлении.

К расследованию резонансных преступлений добавились военные – каждое страшное и не похожее на все, что было раньше. Место преступления – это теперь место прилета. Вместо отпечатков пальцев пришлось искать обломки ракет, дронов, КАБов...

В сгоревших домах, школах и цехах криминалисты ищут то, чем на этот раз российские войска обстреляли Харьковщину. А еще – погибших... Сколько их нашла и идентифицировала, криминалистка не знает. Речь идет о тысячах.

Татьяна не помнит и сколько мест обстрелов, пыток и убийств, совершенных россиянами, она обследовала. Говорит, такой фактаж для ее памяти будет неподъемным грузом. Одна лишь неделя работы в Изюме перевернула сознание: в Изюмском могильнике было около 450 погибших.

Однако она помнит все обстрелы, где погибли дети.

Татьяна одна из тех, кто первыми видит место преступления. Как криминалист, воспринимает его в двух измерениях: "сейчас" и "до трагедии". Ее знания восстанавливают то, что произошло, по минутам, и открывают самые страшные мгновения.

Далее – монолог Татьяны, записанный платформой "Мемориал" в рамках спецпроекта "Люди, которые работают со смертью". Все материалы проекта читайте по ссылке.

Смерть и смерти – разные

Я и до полномасштабной войны работала со смертью – выезжала на места убийств в составе следственно-оперативной группы.

Самым памятным преступлением с тех времен до сих пор остается пожар в доме престарелых. Это стало шоком, там погибли сразу 16 человек. И осматривать пришлось именно останки тел.

На двух этажах мы работали два дня. Было трудно еще и из-за угрозы обвала здания. Сразу вспоминаю запах. Это был первый раз, когда я запомнила запах смерти.

Однако в моей работе все же в основном речь идет о смерти "одиночной". Убийство одного человека воспринимается иначе, чем массовые гибели.

Смерть и смерти – разные...

Смерть, связанная с войной – совсем другая. Кто-то почему-то решил, что наши жизни не важны. Убивают детей, стариков, молодежь. Все они могли еще жить.

Тот запах никогда не забудется

В Изюме я поняла, что у смерти – разные запахи. Сразу после обстрелов – это запах свежей крови, сожженных останков. Когда мы проводили эксгумацию из Изюмского массового захоронения, то даже боялись прикасаться к телу – оно просто могло рассыпаться. Останки были гнилые, разложенные.

Мы работали в составе групп: следователь, криминалист, судебно-медицинский эксперт и работники ГСЧС. Каждый день были плюс-минус 10 рабочих групп. Случалось, что одна группа эксгумировала 10 захоронений в день. Точнее, мы предполагали, что их 10, а их было 14 – потому что в одну могилу могли положить двух убитых.

В такие тяжелые дни ты уже на автомате работаешь. Однако как не отвергай эмоций, тот запах никогда не забудется. И картинка изъятых одновременно тел из могил в голове постоянно.

А еще захоронения были близко друг к другу. Иногда мы проваливались в них – больше негде было пройти. Также в Изюме людей хоронили во дворах. Некоторых из таких дворов перезахоронили в этот Изюмский могильник, и здесь мы второй раз их выкапываем, а потом тела снова будут хоронить – в третий раз.

Эксгумация продолжалась в светлое время суток, а вечером мы составляли фототаблицы. И вот тогда автомат выключался, ты допускал мысли.

– Как этот человек умер?

– Что он чувствовал?

– Что чувствовали его родственники?

– Почему его уже столько раз эксгумируют?

– И когда это будет в последний раз?

А ночью дома в постели чувствовался запах смерти.

Что должен сделать криминалист, диктует место обстрела

Вы видели в кино на местах преступлений криминалиста с чемоданчиком и фотоаппаратом? Вот все почти так в нашей работе. Часто мы "работаем со смертью", но не только. На следственном управлении – также расследование других резонансных преступлений. Наша работа – собирать доказательства.

Когда началась полномасштабная война, криминалист стал универсальным солдатом. Мы первыми попадаем на место, первыми оцениваем ситуацию, определяем, какие доказательства важны. С чем-то можно работать только на месте.

Криминалистов полиции привлекают для проведения исследований, в частности ДНК. А в будущем нам хотят дать разрешение на проведение первичных исследований пальцев рук и баллистических исследований. Поэтому моя работа, одна ее часть – собирать доказательства, а другая – исследовать их.

Что именно должен сделать криминалист, диктует место обстрела. В 2022-ом, когда Харьков обстреливали преимущественно "Смерчами", "Ураганами" и "Градами", мы фиксировали повреждения, элементы боеприпасов и суббоеприпасов для того, чтобы определить направление вылетов.

Когда бьют "Шахеды" или баллистика, направление полета определять нет смысла, поэтому работа начинается сразу с фиксации повреждений и элементов боеприпасов – чтобы потом их идентифицировать.

Мы внимательны к маркировке на обломках. Это дает понимание, не поставляют ли это оружие другие страны. И если, к сожалению, есть убитые, то фиксируем их особые приметы, телесные повреждения, их расположение. Нужно установить личности погибших и воссоздать механизм того, что происходило.

Я вам рассказываю, что вот криминалист фиксирует преступление, а за этим "фиксирует" стоит очень многое. Фиксация происходит и на фото, и на видео, с помощью дрона и 3D-сканера, который делает 3D-модель места обстрела. Если есть возможность, а это тогда, когда немного прилетов, то выезжают несколько человек на одно место. Тогда фиксация распределена: каждый сделал свою часть – и мы поехали обрабатывать отснятое.

А если много прилетов, то разъезжаемся в разные места – и тогда на одного криминалиста ложится весь комплекс работ.

В 2022 году, когда были массированные обстрелы Харькова из С-300, иногда всю ночь – прилеты. Летит и летит, и летит. Если есть погибшие – мы немедленно выезжали, независимо от того, еще летит или уже нет.

А порой – ты один осмотр завершил, быстро на второй, на третий, на четвертый. Было и по семь, и по восемь осмотров. Иногда дежурство переходило и на следующую ночь. Но это работа. Да, к счастью, не каждый день. И кому-то эту работу надо делать. Сейчас это мы.

24 февраля 2022 года. "Проситесь к проводнику, сумасшедшие..."

24 февраля мы с подругой были в отпуске за границей, когда посыпались звонки: "Война началась!". Думаю: ну какая война? Не может быть такого! Было трудно поверить.

Отпуск для нас закончился, однако мы не могли вернуться в тот же день – рейсов в Украину не было. Я дней пять добиралась. Сначала вылетели в Польшу, потом доехали ближе к границе с Украиной и оттуда смогли добраться до Львова.

Оттуда поездов до Харькова не было, был гуманитарный – который привез беженцев, но обратно никого не вез. Нам сказали: "Идите проситесь к проводнику".

– Куда? Все едут из Харькова, а вы в Харьков! Сумасшедшие!

Однако у меня не было мыслей, что надо оставаться где-то. Вообще не было.

Это уникальный опыт, как бы страшно это ни звучало

До работы в следственном управлении я преподавала криминалистику в Харьковском национальном университете внутренних дел. В 2020-м пошла в практики. Думала, поработаю немного – и обратно преподавать. Но сначала показалось, что практики мало, а потом – полномасштабная война.

Меня сейчас снова зовут преподавать, но пока нет. Я обязательно вернусь в университет. Кажется, после всего, после окончания войны, как криминалист я просто уже ничего нового для себя не смогу узнать. Поэтому буду преподавать.

Когда ты это пережил, когда ты это сам делал, ты сможешь более досконально донести все до молодых будущих сотрудников. Это уникальный опыт, как бы страшно это ни звучало... К сожалению, этот опыт должен быть у кого-то.

Нам тоже проводят тренинги, иногда приезжают иностранные специалисты. Учат, например, работать с новой техникой. Иногда они боятся ехать в Харьков или в Киев. Тогда мы едем во Львов. Также я ездила в Польшу и Венгрию.

Часто, когда приезжаем за границу, нам начинают рассказывать, как надо работать с телами, с останками. А мы рассказываем, как работаем мы. И у них, знаете, такой ступор.

– Мы с таким просто не сталкивались.

Иногда на тренингах выделяли день нам для рассказа о нашей работе.

– Наверное, когда закончится война, то будем ездить к вам учиться.

Это наши? Скажите, это же не наши?!

Моя работа очень тяжелая физически, морально, и я себя успокаиваю тем, что делаю что-то полезное для людей.

Важная часть моей работы – исследование ДНК-образцов. Я устанавливаю личности погибших.

Люди после обстрела стоят возле нас, для них очень важно получить ответ:

– Это наши?

– Скажите, это же не наши?!

Также я исследую ДНК павших военных. Тело только привезли, а родные уже ждут. Просят: "Можно мы здесь, рядом побудем?".

Это тяжело. Случались страшные истерики... Однажды приходилось в себя приводить мать погибшего. Она уже знала, что это ее сын. Но когда подтвердили: "Да, это ваш ребенок", – не выдержала.

Сейчас мы гораздо быстрее можем сделать предварительную идентификацию погибших. Благодаря нашему "Энди".

Уже во время полномасштабной войны мы получили современную ДНК-лабораторию от иностранных благотворителей. Полное название комплекса – мобильная ДНК-лаборатория системы Automated Nucleic Acid Extraction, а аббревиатура – ANDE. Вот мы между собой и шутим: "Энди сделал все". Его анализ – это, конечно, не окончательная экспертиза, но существенно облегчает работу.

Если есть образцы ДНК родственников или образцы самого потерпевшего от смывов с личных вещей, то за два часа может произойти идентификация.

С ДНК мы работаем и ночью. В частности, если это массовая гибель. После удара по Грозе работали неделю без остановок. Не знаю, как ДНК-лаборатории выдержали, ведь мы их не выключали. Было очень много образцов, разных. Что-то срабатывало с первого раза, но большинство анализов необходимо было повторять.

Надо было собрать тела из фрагментов, чтобы определить, сколько людей погибло. В морге были мешки, где просто насыпью – останки. И с буквально каждой части брали смывы и каждый фрагмент исследовали. Максимально было 23 части тела, из которых состоял один человек

И вот "Энди" позволяет делать быстрые исследования, которые помогают рассортировать останки, определиться, где один человек, и потом уже устанавливать личность. Так семьи могут получать тела для захоронения быстрее.

Всегда есть надежда, что все-таки что-то сохранит жизнь

Каждый, кто работает на местах прилетов, знает о риске повторных ударов. Мы тоже под такие попадали, но они, к счастью, были не прямо по той же локации. Было и такое, что мы там падали, и ты чувствовал этот прилет... Я тогда не пострадала. Но у наших ребят, которые были ближе к эпицентру взрыва, к сожалению, были контузии.

Мы обеспечены броней, наушниками, нормальными касками. Хотя, конечно, это не гарантирует сохранения жизни, ведь осколок может прилететь куда угодно.

Иногда мы между собой шутим, особенно ребята, говорят: "Тань, если что, то ты по броникам нас идентифицируешь!".

Всегда есть надежда, что все-таки что-то сохранит жизнь.

Правда, когда ты выезжаешь на место, то и не думаешь о том, что может быть что-то с тобой. Наверное, на адреналине не чувствуешь этой реальной угрозы. Ты автоматически действуешь.

А еще мы пытаемся переводить все в юмор. Страх, боль – все.

У нашего руководителя проблемы с ногой. И вот на месте одного из ударов повторный обстрел. Всем кричат: "Разбегайтесь!". А я задержалась возле тела. Начальник ко мне: "Все, бежим, надо прятаться!". Я то побежала, а у него же нога болит. Вокруг поле, ямы. Он споткнулся и упал. Так уже я ему говорю: "Вставай, сейчас прилет будет!". А он: "Не могу, бросай меня, беги". Я отказалась. И он до сих пор шутит над этой ситуацией.

Без смеха никуда. Юмор разряжает. Споткнулся, каска слетела – все кажется смешным.

А еще иногда люди нас по-доброму смешат. Когда нет погибших, местные сразу берутся за уборку и подгоняют нас: "Давайте отработайте быстренько, а я уже буду здесь все ремонтировать!".

Коммунальщики поражают! Они очень оперативные. Вот бывает, что много обстрелов, поехали на один, второй, третий, а на четвертый приезжаем – и уже нет воронки. Спрашиваем:

– В смысле – нет воронки? Где? Как это? А что же нам фиксировать?

– Нам сказали все восстановить быстро, вот мы яму и закопали.

Представьте: приезжаем, ямы нет, окна забиты, подметено, обломки сложили – все, чистота.

А самые счастливые моменты в работе – это когда человек находится живым. Когда мы приезжаем на место обстрела – непонятно сколько погибших. Мы берем за основу самую большую, а значит самую страшную цифру.

Так было на Гимназической набережной, где искали погибших после удара шахедов в последний этаж многоэтажки. Мы нашли два тела. Была информация, что могут быть еще убитые. И вот из руин достали живую девушку. А еще одной женщины, оказалось, вообще дома не было в момент удара. Вот тогда мы с коллегами с облегчением выдыхаем. "Слава Богу!".

Боль, которую испытываем, целенаправленно стараемся в коллективе не обсуждать. Это будет мешать, у нас работа интенсивная, мы часто сталкиваемся с трагедиями. И если приехал с события и начнешь рассказывать о боли – будешь затягивать всех остальных в эту эмоциональную пропасть.

Когда видишь погибшего ребенка – не помогает ничего

Я не скажу, что научилась гасить эмоции во время работы. Я просто заставляю себя это делать. Не всегда получается. Когда ты видишь погибшего ребенка, не помогает ничего. Слезы – сами по себе.

Когда я задумываюсь над самым страшным, что видела, то вспоминаю Немышлянскую трагедию. В феврале 2024 года российские военные атаковали гражданское нефтехранилище в Харькове. Разлилось топливо, пожар перекинулся на жилые дома, выпалив полтора десятка домов. Погибли семеро человек.

Когда мы попали в дом, где сгорели пять человек – это вся семья, там невозможно было сдержать эмоции...

По тому, что я вижу на местах трагедий, я должна реконструировать события. И вот я вижу эти выжженные комнаты и понимаю, что мама в момент смерти обнимала двух детей. Третий ребенок спрятался в кухне. Отец между ними – в коридоре... Сразу мысли: где они были, когда загорелся дом, что было, когда поняли, что не могут выбраться?

Всегда буду помнить еще одну трагедию. В лесу к северу от Харькова подорвалась машина. Мы выехали туда вечером, быстро темнело. Нам запретили использовать осветительные приборы, потому что летали дроны. Единственным освещением были фонарики. И вот заминированный лес, а нам надо найти и зафиксировать останки.

Знаете, когда ты фиксируешь через фотоаппарат, ты не так воспринимаешь это все. Я быстро пробежала, поснимала, расставила номера. А потом приехал молодой парень из ритуальной службы. Ему надо было забрать из леса тела. Я знала, где они, знала безопасную тропу, я пошла с ним.

Подошла к автомобилю, к эпицентру взрыва, где были обгоревшие останки, но я не могла понять, что именно там. Еще даже когда снимала, я не понимала. Но вот надо перекладывать, я потянула на себя, и это оказалось тело ребенка. Это был маленький ребенок. Меня отбросило. Этот парнишка отскочил.

– Я не могу.

Ответила:

– Я сделаю...

Переложила этого ребенка в мешок.

Детские смерти никогда не забываются. Ты все время думаешь: почему так? Почему эти дети не живут свое детство, которое они заслуживали? Почему родители погибают, почему, укладывая ребенка в постель, не могут быть уверены, встретятся они утром или нет?

Текст: Анна Черненко

Иллюстрации: Машика Вышедская