Война и СМИ

До войны я работал на телевидении. И когда уходил в армию – именно ТВ было средоточием всего политического.

На каждом крупном канале были свои ток-шоу. На них приходили политические тяжеловесы – и именно там в эфирах звучало все то, что затем становилось новостями и медиаповодами. Конечно, перетекание аудитории в интернет шло все предвоенные годы, но телединозавры все равно удерживали за собой главную часть медиапрайда.

Теперь я часто думаю о том, что после войны мне некуда будет возвращаться. Телемарафон выгнал политику из телеэфира. Крупнейшие телеканалы стали неотличимы друг от друга по наполнению. За годы войны все они запустили каналы-дублеры, но новички сконцентрированы только лишь на развлекательном контенте. Политика покинула телевидение и ушла в сеть. Средоточием политического стали ютуб и телеграм.

Война и телемарафон ускорили смерть телевидения в нашей стране – перенеся политическую дискуссию из экрана в онлайн. И это лишь одна из тех перемен, которые происходят с нами прямо сейчас.

Монополия монологов

Ютуб никогда не был идеальным местом для разговора о политике.

Любая страна – это разнообразие. Людей, идей и точек зрения. Люди спорят о своих картинках реальности. О желаемых контурах будущего. О распределении ресурсов и полномочий. Парламент придумывался ровно затем, чтобы балансировать разные группы интересов и погружать их в поиск компромисса. А политическая дискуссия в медиа была нужна, чтобы мы узнавали из нее о существовании коллективного "другого" – и могли соизмерять с ним наше собственное представление о реальности.

Правила соцсетей отличаются от правил классических медиа. Ничего удивительного – их внутренняя архитектура построена так, что они становятся не пространством общения всех со всеми, а территорией общения своих со своими.

Социальные сети неизбежно создают вокруг тебя пузырь из единомышленников. Алгоритмы достаточно быстро оставляют в выдаче лишь те точки зрения, что максимально созвучны твоей. В социальных сетях легко искать союзников – и получать от них социальные поглаживания и одобрение. Но все это очень далеко от политической дискуссии, которая должна иллюстрировать сложную и многогранную реальность мира.

При всех оговорках политическая полемика в классических медиа вынуждена была сводить в одной студии сторонников разных точек зрения. А соцсети избавлены от подобной обязательности. Они не создавались для полифонии, и это территория, где на смену пространству диалогов приходит монополия монологов.

Вдобавок отличаются еще и правила разговора. Прежде было принято считать, что есть рафинированные интонации классических СМИ – и эмоциональные регистры блогеров и соцсетей. Миграция медиаконтента в ютуб не принесла в социальную сеть новые правила. Скорее наоборот.

Игры по чужим правилам

Социальные сети изменили не только формат разговора о будущем. Они вдобавок еще переписали его интонацию.

Миграция медиа в ютуб шла еще до войны, но вторжение ускорило этот процесс. Рекламный рынок упал, гранты иссякли, и для многих именно ютуб стал источником пропитания. Многие решили играть по правилам этой социальной сети – и в результате произошла "гордонизация" контента.

Эмоции продаются неплохо, и многие СМИ решили, что отныне их призвание – торговать тревожностью. Украинский ютуб превратился в библиотеку неврозов. Редакторы оправдывают себя битвой за зрительское внимание – и кормят аудиторию заголовками, которые нужно запивать валидолом. Такое было и до войны – но теперь из исключения стало общим правилом.

Обожженное войной общество легко уязвимо для неврозов. Дефицит безопасности, короткий горизонт планирования, падение доходов заставляют людей искать определенность по поводу завтрашнего дня. Но вместо спокойного разговора про настоящее и будущее украинские медиа нередко предлагают своим соотечественникам дистиллированные эмоции. Качество эксперта определяется не его компетенцией, а безотказностью.

Здоровому питанию сложно конкурировать с джанк-фудом. А теперь мы все следим за тем, как джанк-контент вытесняет из нашего медиаполя здравый смысл. Tone of voice украинских заголовков не обещает своему читателю ничего хорошего – и кажется, что общество сохраняет остаточное здравомыслие не благодаря своему медиаполю, а вопреки ему. Если главная задача производителей контента состоит в том, чтобы фрустрировать аудиторию, погрузить в истерику и лишить сна – то в этом подходе нужно ничего не менять.

Главной задачей медиа никогда не было создание контента, который продается. Сложные вопросы требуют сложных ответов, но это работает лишь до тех пор, пока число просмотров не становится главным критерием качества. Война сделала каждое медиа заложником кликбейта. Удержаться от этого соблазна очень сложно – и СМИ ушли играть в ютуб по правилам ютуба. Отныне они пытаются выиграть конкуренцию у второсортного контента по правилам второсортного контента.

И все эти перемены касаются не только самого медиарынка. Миграция в онлайн – это еще история про трансформацию общества и вовлечение в политику тех, кто прежде ею не интересовался.

Новый Гутенберг

Весь нынешний дизайн демократии был рассчитан на ситуацию, в которой политический дискурс формируют десяток телеканалов и три десятка газет. Именно классические медиа на западе десятилетиями формировали рамку дискуссии, очерчивали дискурс и задавали тренды. В прежние десятилетия сообщества формировались вокруг политических партий и традиционных медиа. А теперь технологии дают возможность отправлять прежние правила на свалку истории – открывая возможность всем желающим создавать свои собственные информационные реальности.

Все, что творится вокруг нас – это еще один квантовый скачок, который происходит на наших глазах. Причем он не первый – шестьсот лет назад такой точкой фазового перехода стало изобретение книгопечатания. Станок Гутенберга забрал у церкви монопольную роль на книги, информацию, знания и включил в дискуссию прежде не вовлеченных в нее людей. Результатами стали церковная реформация и капитализм, массовое образование и национальные государства, научный прогресс и гражданская идентичность.

Технологическое решение Гутенберга изменило саму среду существования. Привело в общественную дискуссию большое число прежде изолированных от нее людей. Результатом стали разрушение старых консенсусов и появление новых. Новых знаний и новой этики. Новых войн и новых границ. Печатный станок пересобрал наш мир – и мы столетиями жили в галактике Гутенберга.

Следующий этап такой трансформации случился на рубеже 19 и 20 веков. Прежде политика была уделом сравнительно узкой прослойки элит и большинство населения не участвовало в политической жизни своих стран. Но следом наступило время массовой грамотности и недорогой прессы. Политических партий и профсоюзов. Расширение избирательного права и усиление позиций национализма.

Все это вовлекло в дискуссию миллионы тех, кто прежде делегировал свое право на голос и мнение другим игрокам. Массы получили политический голос – и традиционные демократические институты не успевали обслуживать этот запрос. В результате ХХ век стал периодом политических экспериментов – и мы видели, как на волне нового запроса появлялись фашизм, нацизм и коммунизм. К концу столетия система начала приходить в относительное равновесие – и это позволило многим говорить о том, что демократические институции адаптировались к новым вызовам.

А теперь мобильный интернет и социальные сети запускают еще один виток трансформаций. Который позволяет включить в политический процесс всех тех, кто прежде готов был игнорировать выборы и по умолчанию полагаться на институт представительной демократии. В результате каждые выборы в любой стране превращаются теперь в фабрику неожиданностей – когда маргинальные прежде политики получают неожиданную поддержку от аудитории, которая прежде предпочитала отмалчиваться и делегировать.

Прежняя система оказывается в кризисе – вместе с теми институтами, которые были ее инструментом сдержек и противовесов. Социальные сети и интернет позволили включить в политический процесс "недопредставленных" – и теперь эти люди ломают своим поведением привычные электоральные сценарии и линии разлома. Медиа проигрывают конкуренцию блогерам. Политические партии перестают быть долгожителями. Крупные сообщества дробятся на мелкие – и спорят друг с другом об идентичностях.

И мы возвращаемся к тезису, с которого начали. Нынешний дизайн демократии был рассчитан на пространство, в котором политический контур, дискуссию и повестку формируют исчислимое число игроков. Именно у них было право на посредничество между теми, кто хотел сказать, и теми, кто хотел услышать. Именно медиа и партии становились сердцем политических идентичностей – и формировали дискурс и рамку дискуссии. А теперь эта монополия разрушена – как и прежняя система правил.

Социальные сети отныне – это инструмент нового витка политической эволюции. Они ломают прежний формат дискуссии. Обособляют сообщества. Повышают градус интонации. Если соцсети стали средой, в которой обретают политическую субъектность бывшие "недопредставленные", то эта среда изначально предлагает им не говорить, а перекрикивать. Не договариваться, а противопоставлять.

Мы не одиноки в этой трансформации хотя бы потому, что таков общемировой тренд. Просто у нас эта эволюция наложилась на войну. Наша турбулентность лишь ускоряет кризис классических медиа. Подгоняет переток аудитории в соцсети. Позволяет фрикам находить друг друга, объединяться в группы и создавать политический запрос. А прежние игроки теряют ту роль, что была дарована им старым технологическим укладом.

Когда я покину армию – мне некуда будет возвращаться.

Павел Казарин, для УП