Хроники европейского сочувствия

Август 2026-го принес нам знаковые новости из Европы. Руководство Европейского Союза наконец-то пошло навстречу официальному Киеву и усложнило процедуру получения временной защиты для граждан Украины. Теперь от них требуется подтверждение того, что они пересекли границу легально и не нарушают правила военного учета на Родине. В официальных документах ЕС уже фигурирует звучный термин "Rezerv+".

На первых порах это нововведение породило хаос и неразбериху. Обнаружилось множество непродуманных моментов и непредвиденных нюансов. Новые требования в одних странах Евросоюза заметно отличаются от требований в других странах Евросоюза, и в перспективе их вряд ли удастся полностью унифицировать.

Но, так или иначе, Европа действительно пытается сократить количество потенциальных беженцев из Украины. Рано или поздно это должно было произойти.

И сами по себе нынешние шаги ЕС не выглядят чем-то из ряда вон выходящим. Гораздо примечательнее то, на каком именно этапе войны это было сделано.

Еще пару лет назад считалось, что ужесточение правил для украинских беженцев совпадет с деэскалацией и постепенным затуханием активных боевых действий в Украине. Чем меньше наши соотечественники будут нуждаться в защите, тем труднее будет ее получить. Это казалось вполне логичным

Однако, как мы знаем, никакой деэскалации в 2025–2026 годах не случилось. Все произошло с точностью до наоборот. С каждым месяцем российско-украинская война становилась и становится все более интенсивной, более жестокой и более разрушительной. Страдания гражданского населения Украины – тех самых получателей временной защиты – неумолимо выходят на новый уровень. Именно на этом фоне для украинцев начинают потихоньку закручивать гайки в Евросоюзе.

В 2023–2024 годах Европа без колебаний предоставляла временную защиту военнообязанному жителю Ужгорода или Черновцов, который практически не чувствовал войну. Причем статус, полученный в те времена, сохраняет свою актуальность и сейчас.

Но в 2026-ом европейская бюрократия уже не всегда готова идти навстречу военнообязанному киевлянину, который постоянно слышит взрывы вражеской баллистики и с высокой вероятностью проведет ближайшую зиму без света, воды и отопления.

Представим врачей, которые вчера хлопотали вокруг пациента со сломанным пальцем, а сегодня отказывают в помощи пациенту с открытым переломом руки. Вчера они считали серьезным заболеванием сильный насморк – а сегодня не придают значения двустороннему воспалению легких. Примерно так выглядит эволюция чужого сочувствия к украинцам.

Чем тяжелее приходится гражданскому населению Украины, тем меньше за рубежом склонны жалеть наших соотечественников.

И речь идет не только о бюрократических нововведениях: в той же Польше стихийные нападения на украинских беженцев приобрели наибольший размах именно тогда, когда крупные украинские города оказались перед перспективой настоящей гуманитарной катастрофы. Это может показаться безумным парадоксом – но лишь на первый взгляд.

Многие люди думают, будто степень сочувствия к жертве должна как-то коррелировать с ее тяжелым положением. Чем хуже ей приходится, тем сильнее ее жалеют. Чем больше страданий, тем больше сострадания.

Однако на практике это совсем не так.

Степень сочувствия к жертве коррелирует с настроениями и возможностями того, кто ей сочувствует или не сочувствует.

Мы жалеем других людей не потому, что им плохо, а потому, что у нас есть готовность и желание их жалеть. Это желание подчиняется собственным причудливым законам. Один и тот же человек может искренне сочувствовать соседской девушке, пребывающей в депрессии из-за разрыва с бойфрендом, но при этом быть совершенно равнодушным к судьбе тысяч африканских детей, умирающих от голода.

То же самое касается и жертв крупнейшей войны на европейском континенте с 1945 года. Почему сразу же после полномасштабного вторжения Европа так массово и дружно сочувствовала украинцам? Потому что российская армия захватывала нашу землю? Потому что российский режим обстреливал ракетами наши города? Потому что российские военные преступники убивали мирных жителей?

Нет, не только. Прежде всего украинцам сочувствовали потому, что Европе нравилось нам сочувствовать. Нравилось ощущать себя гуманной, щедрой, добросердечной. Нравилось проявлять заботу о беженцах, которые в культурном плане были максимально похожи на самих европейцев. Нравилось играть сугубо положительную роль в разгар масштабной исторической драмы, невиданной со времен Второй мировой.

А главное – тогдашняя Европа была достаточно уверена в собственной безопасности, чтобы позволить себе игру в неограниченный гуманизм.

В тот период формула европейской эмпатии выглядела примерно так:

"Украинцы – такие же, как мы. Если мы хотим жить без ужасов войны, то у граждан Украины тоже есть право укрыться от этих ужасов в Европе. И неважно, что украинское законодательство требует от кого-то из них непосредственного участия в войне".

Однако в течение следующих четырех лет слишком много изменилось: не в Украине, а в самой Европе. Новости об украинских страданиях и жертвах превратились для европейской публики в привычную рутину. Демонстративная солидарность с Украиной постепенно вышла из моды. Кому-то начало казаться, что украинцев в ЕС слишком много, а расходы на их поддержку чересчур велики.

Но самое главное, что Европейский Союз успел распрощаться с той самой иллюзией безопасности. Впервые за несколько десятилетий Европа ощутила собственную уязвимость перед грубой военной силой.

И к 2026 году прежнюю формулу европейской эмпатии стала вытеснять новая – формула европейского прагматизма:

"Украинцы – не мы. Если мы хотим жить без ужасов войны, то в данный момент граждане Украины должны стойко переносить эти ужасы вместо нас и сдерживать российскую военную машину, чтобы она не дошла до Европы. И неважно, что кому-то из них воевать не хочется".

Для сегодняшнего Евросоюза украинцы – уже не только и не столько люди, попавшие в беду, сколько люди, призванные оградить от беды самих европейцев. И мы вряд ли можем осуждать ЕС за отход от прежних настроений.

Но история о чужом сочувствии – это дорога с двусторонним движением. Если в обозримом будущем российская военная агрессия все-таки затронет Европу напрямую, то всплеск эмпатии в Украине тоже представляется маловероятным.

Скорее всего, одни из наших соотечественников испытают злорадство в связи с тем, что европейцам не удалось отсидеться в стороне от войны. Другие посчитают это проявлением высшей справедливости. А третьи будут надеяться, что новый европейский фронт оттянет на себя значительную часть вражеских ресурсов. И вряд ли украинцев можно будет осуждать за подобные настроения.

Михаил Дубинянский