Пять рисков "моральной экологии": что война закладывает в восстановление уже сейчас

Война резко меняет "физику" управления: время сжимается, ресурсы падают, риски растут, а институты работают на пределе.

В мирное время экологические конфликты могут годами существовать как шум — петиции, ток- шоу, взаимные обвинения, правильные лозунги с обеих сторон — и при этом система как-то держится. В войне этот шум перестает быть фоном. Он становится механизмом принятия решений. Именно поэтому экологические риски сегодня проявляются наиболее ярко: они больше не о риторике и репутации, они о том, останется ли страна пригодной для жизни и будет ли иметь смысл восстановление.

Этот год дал очень четкий, хоть и неприятный итог: срочность стала универсальным аргументом против контроля. Любую процедуру легко объявить "несвоевременной", любую проверку -] "препятствием", любой вопрос "предательством". В то же время институты живут не в режиме качества, а в режиме перегрузки: регуляторы, инспекции, суды, прокуратура, местные власти разрываются между безопасностью и латанием дыр.

Отстройка началась без объявления "старта" — через тысячи мелких решений в энергетике, логистике, промышленности, строительстве, добыче. Решения принимаются быстрее, чем система способна их проверить, сопроводить мониторингом, обеспечить санкцией или восстановлением. В этой новой "физике" и становится смертельно опасным то, что в мирное время казалось просто проблемой дискуссии: подмена управления моральным судом.

Экологию в Украине до сих пор часто продают именно так: "кто за природу — тот хороший", "кто за экономику — тот плохой". Или наоборот: "экологи — радикалы, мешают стране выжить".

Мораль — кратчайший путь временно выиграть спор. Но в войне это становится не риторикой, а угрозой, потому что мораль не управляет рисками. Она не определяет периметры, не ставит границы, не создает механизмы ответственности. Она лишь разогревает конфликт и делает его выгодным для тех, кто хочет решать вопросы в тени.

Именно здесь надо сказать ключевое, без которого дальше мы обречены ходить кругами: экология — это не "добро" и "зло". Экология — это политика в самом жестком смысле слова, политика распределения рисков и последствий. Она всегда сводится к трем вопросам, от которых невозможно убежать: кто принимает решения, кто контролирует, кто платит за последствия. Если эти вопросы не названы вслух, экология превращается в флаг. Ее используют как палку против оппонента, как алиби для бездействия, как прикрытие быстрых решений без ответственности. А в войне это уже не "позиция" — это уязвимость безопасности: ошибки в земле и воде не "отменяются" победой.

Когда институты слабые, данных мало, ответственность размыта – общество естественно скатывается в мораль. Мы видим постоянно "суд без суда": громко осуждаем, но не строим механизмов, которые реально останавливают вред и заставляют восстанавливать последствия. На этом фоне поляризация становится дешевле, чем управление: в шуме проще протащить исключения, ускорения, "временные решения", а затем растворить ответственность в общих формулировках — виновата война, виновата система, виноваты все. Это и есть невидимый итог военного года: механизмы ответственности не успевают за темпом решений, а моральная рамка это маскирует, подменяя ответственность возмущением.

В этой логике проявляются пять рисков "моральной экологии", которые сегодня становятся частью восстановления — не как замысел, а как следствие слабого управления.

Первый — риск паралича: когда лозунги заменяют решения, либо блокируется все, либо проталкивается все, и в обоих случаях разрушается доверие к правилам.

Второй — риск дерибана под прикрытием:"восстановление/экономика/оборона" становятся ширмой для решений без прозрачного контроля и без последствий для нарушителей.

Третий — риск снятия ответственности: виновата "система", а не конкретная процедура, подписант и санкция. А когда ответственность размыта, нарушения становятся рациональной стратегией.

Четвертый — риск имитации: таблицы, KPI и "соответствие стандарту" подменяют реальный мониторинг, аудит и обязательства по восстановлению; формально все "в порядке", фактически — управляемости нет.

Пятый — риск необратимого ущерба: когда политика побеждает управление, проигрывают вода, почвы, пригодность территорий для жизни, и это уже вопрос не дискуссии, а возвращения людей и смысла восстановления.

Почему это так важно подчеркнуть именно сейчас?

Потому что восстановление не начнется "после победы" —, оно уже происходит. И ключевой выбор сегодня не "нужна ли экология", а какую модель экологического управления мы закладываем в страну на годы вперед. Модель, выбранная во время войны, почти всегда станет нормой после войны — вместе с ее исключениями, практиками, лазейками и привычками. В этом и заключается жесткость момента: мы строим не только дороги и подстанции, мы строим институциональную привычку — либо управляемости, либо неуправляемости.

Экология — это не одна позиция. Это конфликт управленческих течений

Чтобы перестать путать экологию с моралью, надо прямо назвать: экология — это не одна позиция. Это конфликт управленческих течений и ролей, каждое из которых имеет собственную логику, границы эффективности и зоны риска. Условно говоря, есть левый подход, правый, технократический, радикальный — и есть профессиональные экологи, которые не кричат в студиях, а держат страну на технической земле.

Левый подход заходит в дискуссию с правильного импульса: экологический вред чаще всего ложится на тех, у кого меньше власти — общины, работников, периферию. Отсюда — требование жестких правил, принуждения, наказания.

Проблема в том, что этот подход критически зависит от сильного государства, способного контролировать, наказывать и доводить дела до конца.

В наших реалиях контроль выборочный, суды медленные, ответственность размыта — и левый подход легко превращается в правильный гнев без механизмов. В войне эта слабость становится более опасной, потому что добавляется ловушка морального конфликта: когда виновником провозглашается "система", исчезает конкретный субъект ответственности. В мирное время это порождает бесконечные дискуссии. В военное — парализует решения и открывает пространство для тени.

Есть еще один риск, о котором не любят говорить вслух. Страна, которая воюет, не может позволить себе экологическую политику, построенную только на противопоставлении "бизнес против общин". Потому что в этой войне бизнес реально удерживает часть энергетики, логистики, производства и налоговой базы обороны.

Здесь важна не "любовь к бизнесу", а управленческая трезвость: демонизация не усиливает контроль — она выталкивает решения в тень, делает компромиссы неформальными, а ответственность — еще менее достижимой. В войне главным становится другой вопрос: какой вред будет необратимым. И подход, часто предлагающий заморозить решение до "справедливых условий", может не защитить окружающую среду, а создать неуправляемую зону исключений, где под прикрытием высоких слов растут худшие практики.

Правый подход апеллирует к порядку и ответственности владельца: кто владеет ресурсом — тот должен за него отвечать. В теории это звучит логично, но в Украине часто означает частную собственность без действенного надзора. Именно в этой логике годами истощались почвы, исчезали малые водные объекты, легализовались временные решения без восстановления. В войне этот подход получил броню: "не мешайте бизнесу, он держит экономику". И под этим легко ускорить изъятие ресурсов без стратегического видения и без гарантий восстановления.

Экономика важна, но страна — это не только краткосрочная целесообразность.

Отсутствие контроля в войне — это прямой риск потери восстановительного потенциала.

Технократический подход доминирует в международных программах, ESG, грантах, отчетности. Он силен, когда данные ведут к решениям, аудит — к ответственности, а отчетность — к коррекции политики. Но в военных условиях он часто деградирует до имитации: таблицы заменяют выбор, KPI — смысл, а соответствие стандарту — подмену последствий. Это создает идеальную среду для greenwashing: формально все "хорошо", фактически — контроль слабый, мониторинг нерегулярный, ответственность отсутствует. В войне "бумажное государство" — это не бюрократия. Это механизм отложенного ущерба.

Радикальный подход выполняет роль сигнализации. Радикальные экологи говорят неудобную правду: ресурсы имеют пределы, разрушения нельзя нормализовать, война не отменяет ответственности перед будущими поколениями. Их слабость — дефицит управленческих ответов для реальности войны. Их легко маргинализировать, но "отрезать" радикальный голос означает выключить сигнализацию там, где система уже привыкает к опасности.

И наконец — профессиональные экологи: экологи предприятий, инженеры, аудиторы, специалисты мониторинга. Их почти не видно в громких дискуссиях, но именно они держат решения на земле: работают с техническими границами, рисками и ответственностью. В войне они оказались между давлением выживания бизнеса, слабостью государственного контроля и ожиданиями громад. Именно на них часто перекладывают системные провалы. Именно их заставляют "адаптировать", "временно отложить", "подписать". Когда эта профессиональная роль обесценивается, страна выигрывает несколько месяцев — и проигрывает годы.

Все это сводится к одному выводу, который в мирное время звучал бы как дискуссия, а в войне является вопросом безопасности: экология — не моральный суд и не идеологический флаг.

Это политика и управление, определяющие, будет ли восстановление управляемым или станет механизмом истощения. Если мы не вернем экологию из морального поля в поле решений, мы продолжим жить в цикле паралича и проталкивания, в котором проигрывают вода, почвы, здоровье и доверие.

Модель для восстановления выбирают во время войны — не после победы. И если мы хотим победы не только военной, но и цивилизационной — нам нужна экология как инструмент защиты: с данными, правилами, контролем, ответственностью и восстановлением. Без этого мы рискуем выиграть время сегодня — и проиграть страну как пространство для жизни завтра.

Людмила Цыганок, гендиректор "Офиса устойчивых решений", президент Ассоциации профессионалов окружающей среды PAEW