Почему Украина тридцать лет откладывала вопрос о диаспоре и во что это нам обошлось

В 1990-х годах молодое украинское государство стояло перед множеством неотложных задач, поэтому вопрос признания роли и места в диаспоре казался неактуальным да и демографическая ситуация на тот момент не вызывала тревоги.

Но были и другие причины: диаспоры вызывали опасения у различных политических сил. Коммунисты и социалисты были откровенно против включения канадской и американской диаспор — греко-католической и антикоммунистической — из-за их электоральных симпатий. Национал-демократы испытывали аналогичные опасения, но уже из-за электорального влияния этнических украинцев России, которые на самом деле были самой многочисленной, хотя и не институционализированной диаспорой.

Наконец, был и геополитический страх. Признать украинцев за рубежом частью нации означало поднять аналогичный вопрос об этнических русских в Украине. Москва уже тогда играла в игру "защиты соотечественников", и официальный Киев сознательно избегал всего, что могло бы быть использовано в ответ. Как показывает риторика Путина, эти опасения были абсолютно оправданными. Поэтому вопрос диаспоры отложили в "долгий ящик".

В 1990-х – 2000-х годах происходила трудовая миграция, ни численность, ни долгосрочные последствия которой мы до сих пор не в состоянии реалистично оценить. Она была выгодна для Украины, поскольку сняла нагрузку с рынка труда и стала постоянным источником валюты в стране. Но в нарративном плане она попала в ту же ловушку, в которой люди уехали на заработки, образовав вторую волну диаспоры, которую государство и общество не заметили и не признали.

Для страны это стали просто люди, которые уехали, хотя у многих семей появились родственники в Италии, Испании, Греции, Португалии. Какие-то родственники, которые приезжали на праздники или лечить зубы.

Позже Украина получила безвизовый режим, и это открыло двери для новой легальной миграции. Формально эти люди не были классическими мигрантами, поскольку жили в режиме "три месяца в Польше — домой — снова три месяца", однако постепенно оседали в странах трудоустройства. Украина тогда уже воевала, решала вопросы с внутренними переселенцами и, вероятно, надеялась, что вопрос с украинцами за рубежом как-то решится. Поэтому Украина снова предпочла "не замечать" эту миграцию даже статистически и не отвечать на вопрос, кем для неё являются эти люди. Трудовые мигранты? Внешняя часть нации? Третья волна диаспоры?

Государство не отвечало на этот вопрос, а потому и не строило системной политики — ни поддержки идентичности, ни украиноведческих школ, ни культурных институтов. А мобильные мигранты продолжали жить между двумя странами и не были полностью своими ни в одной из них.

Украинские опасения по поводу безопасности и наличие насущных проблем на каждом этапе были понятны, но каждая следующая волна миграции попадала в ловушку неопределенности, когда пересекая границу, гражданин не понимал, остается ли он по-прежнему "своим" для Украины, и не станет ли его миграция, зачастую вынужденная, снова поводом для упреков. И теперь этот вопрос скрыто всплывает, когда мы говорим о вынужденных военных мигрантах новой волны.

Полномасштабная война изменила и саму структуру диаспоры. И теперь в миграции много женщин и детей, которые сейчас идентифицируют себя как украинцы, думают о возвращении, поддерживают связь со страной, дети получают первые украинские паспорта..., но сможем ли мы сохранить эту связь — вопрос остается открытым. Потому что время и глобализация неумолимы для силы этой связи. Ведь в предыдущих волнах, честно говоря, мы не смогли этого эффективно сделать, и теперь вопрос: сможем ли мы на этом этапе исправить свои ошибки?

И первый шаг — это определиться, кто эти люди, которые годами уезжали из Украины, для Украины. Являются ли они просто временно отсутствующими людьми или ценными гражданами Украины, независимо от того, где они живут?

Являются ли они носителями украинской идентичности даже там, где её никогда не было? Являются ли они нашими партнерами во внешней политике и восстановлении страны?

Являются ли они нашим демографическим резервом? Или это просто люди, которые уехали?

Ведь от ответа на этот вопрос на самом деле зависит, сможем ли мы на данном этапе выработать эффективную политику поддержания связей и возвращения, или она останется декларативной и формальной, как в предыдущих волнах миграции?

Война заставила переосмыслить многие фундаментальные вещи — роль армии в государстве, роль горизонтальных сетей, роль человека и гражданина, но также она заставляет переосмысливать то, какой нацией мы являемся.

Де-факто Украина стала глобальной, экстерриториальной нацией, население которой уже не ограничено территорией проживания. Но де-юре мы до сих пор разрабатываем политику как "нация на земле". И эта разница между де-факто и де-юре имеет свою цену — демографическую, политическую, человеческую. Ведь если мы на этом этапе снова отложим этот вопрос "в долгий ящик", мы постепенно утратим связь ещё с несколькими миллионами украинцев.

Поэтому сейчас вопрос стоит уже не в том, может ли Украина позволить себе признать диаспору частью нации. Вопрос в том, может ли она позволить себе этого не сделать?

Роксолана Авраменко, старший аналитик Института "Фронтиру"