"Активный глагол". Из чего можно сделать победу, которую никто не обещал

Трилогия "Активный глагол" о том, из чего можно сделать победу, где она решается и где живёт война, когда её не видно. Часть 1.

Двадцать третьего августа в пять двадцать семь утра из харьковской подземной студии (поскольку сегодня наверху в Харькове эфиры не ведут) стартовал первый акт марафона, который мы назвали "От ранней зари".

Шестнадцать часов и тринадцать минут прямого эфира шли за солнцем с востока на запад, через четырнадцать земель и шесть студий, от Слобожанщины до Карпатской дуги: более пятидесяти поэтов, музыкантов, историков, людей, которые катают трубы в Днепре, шьют в Херсоне и держат там библиотеку и театральный фестиваль. Херсон для нас снимали местные, потому что отправить туда съемочную группу мы не решились, Таврию и Крым вели из Киева и говорили об этом в эфире напрямую.

Я продюсировал этот проект и могу подтвердить две вещи: ни один приказ не смог бы объединить его в одно целое, и ни один человек из тех нескольких сотен, которые его создали, не смог бы сделать это в одиночку.

Глагол

"Победим". Украинский язык устроил это слово так, что его невозможно произнести, не включив в него себя: подлежащее встроено в окончание, и "мы" звучит даже тогда, когда его не написано. Совершенный вид, будущее время, первое лицо множественного числа: грамматика обязательства, в которой нет ни одной гарантии. Победа нам доступна, хотя никем не обещана, и её придётся вырывать зубами.

Рядом живёт другая грамматика, и я слышу её каждый день: "когда всё закончится", "когда нам дадут", "когда нас возьмут", "война закончится". В этих предложениях подлежащего нет или оно чужое, война в них заканчивается сама по себе, как дождь. Более точного описания поражения я не знаю: предложения о собственном будущем, в котором тебя нет среди подлежащих, а ты стоишь в дательном падеже и ждешь, как на остановке.

Что у нас есть

Это первая из трёх колонок об активном глаголе: здесь о том, из чего можно сделать победу, дальше о том, где она решается и где живёт война, когда её не видно. Начну с того, откуда я черпаю уверенность, что этот глагол нам по силам. Вещей четыре, и каждую я примерил на себя, как в примерочной из американского кино: многое оказалось на вырост, а кое-что с пометкой "после спортзала".

Первое: горизонталь.

Мы умеем собираться без приказа сверху и действовать вместе во благо, о котором никто не просил.

О нас долго и убедительно рассказывали, что где два украинца, там три гетмана, и этот остроумный нарратив оправдывает многих, в частности тех, кто его повторяет. Против него свидетельствует длинная череда событий — от казацкого совета, свергавшего гетманов, и конституции, написанной в 1710 году в Бендерах людьми, которые только что потерпели поражение, до Майдана, где за несколько дней без какого-либо приказа появились кухня, больница, охрана и библиотека.

Но самый убедительный свидетель совершенно обыденный: в рабочем чате на шестьдесят человек ближе к часу ночи появляется ссылка на банк с тремя строчками подписи, никто не назначает старшего, никто не спрашивает, имеет ли право тот, кто выложил ссылку, собирать деньги от имени всех, и к утру под ней стоит слово "закрыто". Марафон, с которого я начал, сделан тем же умением, только на шестнадцать часов и четырнадцать земель. Оно живёт в нас как память рук.

Открытый вопрос: почему те же люди, которые за ночь закрывают сбор на Мавик, годами не могут организовать ОСМД в собственном подъезде? Что запускает нашу горизонталь: доверие или только смерть у двери?

Второе: человечность.

Я долго называл её неправильно. В двадцать третьем, когда мы возили по стране фильмы проекта "Города и их герои", я уверенно говорил журналистам, что человечность стала нашей сверхмощной силой, называл её уникальным свойством украинцев и не раз повторял, что эту силу в нас пробудила война.Все эти слова я забираю. Война ничего в нас не пробудила, она только отнимает силы, близких и годы. А то, что я видел, было у нас и до февраля: женщина на вокзале держит чужого ребёнка, пока мать ищет документы; проводник пускает в вагон кота без билета и переноски; парень из соседнего подъезда каждую субботу носит воду на пятый этаж двум бабушкам, потому что лифт не работает уже третий год. Человечность здесь означает направление бытия, которое человек выбирает каждое утро, и тот, кто сегодня уже не имеет сил никого держать за руку, не становится от этого меньше.

Уникальной она тоже не бывает: в большинстве политических наций Европы человечность та же самая, только спит. Усыпила её институциональная способность, только нужно уточнить, какая. Токвиль предупреждал ещё в 1840 году: опекунская власть освобождает граждан от хлопот думать, и она, по его словам, "не ломает волю, но размягчает её, сгибает и направляет". В конце двадцать третьего года воевать за свою страну были готовы тридцать два процента граждан ЕС. Только виновата здесь не забота.

В Швеции, Финляндии и Норвегии, самых щедрых государствах мира, в аналогичном опросе стран НАТО воевать готовы около двух третей, потому что там человеку оставили дело: службу, резерв, запасы на семьдесят две часа. Нас никто этим умением не одарил: война и слабое государство отняли у нас лифт, и мы вспомнили, что у нас есть ноги.

В Европе лифт работает, и я завидую этому без иронии, однако слабые ноги становятся заметны в тот день, когда он останавливается, и для Европы этот день, похоже, настал. У них — Республика, в которой уснул Степ, у нас — Степ, который никак не построит Республику: одна задача с двух концов.

Открытый вопрос: как построить лифт и не разучиться ходить по лестнице? Финнам это удалось. Что они для этого сделали, и хватит ли у нас терпения повторить это?

Третье: право сказать "так не работает".

Немалая часть наших военных решений родилась из этой фразы, сказанной в гараже, в блиндаже или на совещании, и никто не спрашивал, занимает ли тот, кто её сказал, соответствующую должность.

Морские дроны, которых несколько лет назад не было ни в одном справочнике вооружений, заставили флот, основанный ещё Потемкиным, уйти из Севастополя в Новороссийск.

От честного "так не работает" до нового решения ещё далеко, нужны проверка, специалисты, производство и деньги, но без этих слов путь даже не начинается, и послушная команда добросовестно воспроизводит неудачный результат. У нас это право ещё есть, но распределено оно неравномерно: на площади, в гараже и в волонтёрском чате оно работает, а в папке с рапортом часто нет. О цене неудобного доклада в армии я писал здесь 7 сентября.

Открытый вопрос: сколько раз за этот год в вашей команде, компании или подразделении сказали "так не работает" и сколько раз за это наказали? Кто-нибудь ведёт этот учёт?

Четвёртое: трение двух сил.

О Степе с его вольностью и Республике с её формой, советом и письменным правом я подробно писал здесь в августе. Сейчас скажу лишь, зачем нам их ежедневная ссора: она согревает культуру, где на совещании можно спросить "а зачем мы вообще так поступаем?" и не стать предателем. Там, где одна из двух сил побеждает окончательно, остаётся пустыня или казарма. У нас пока не победила ни одна.

Открытый вопрос: Степь у нас имеет тысячи лиц. Кто лично отвечает за Республику?

Зеркало

Теперь честно о враге. Эта система огромна и терпелива: она умеет масштабироваться, принуждать, покупать чужие решения, и за эти годы научилась воевать лучше, чем в первый раз. Удобно думать, что одного она не умеет и не купит ни за какие деньги: человека, действующего от своего имени. Я сам так думал, и это, по крайней мере, наполовину неправда.

Самостоятельный, решительный и изобретательный человек вполне способен работать на зло, и таких людей в российской армии хватает. Эта армия учится: уже в мае двадцать третьего года исследователи британского института RUSI описали, как она изменила работу артиллерии, инженерное обеспечение и тактику пехоты. Жесткая вертикаль быстро собирает ресурсы, замечает удачные решения, в том числе наши, и распространяет их на всю армию.

Поэтому свою уверенность я сужаю до одного момента. Такая система плохо учится там, где для исправления ошибки нужно признать, что ошибся начальник, которого нельзя критиковать, или что ошибочной была цель, которую он поставил. "Три дня до Киева" она до сих пор не исправила, потому что исправить означало бы назвать виновного.

Открытый вопрос: если они учатся всему, кроме этого, что останется от нашего преимущества в тот день, когда мы сами запретим себе называть ошибки начальников? И не приближаем ли мы этот день каждый раз, когда наказываем того, кто принес плохую новость?

Мера

И пятое, которое нельзя поставить в один ряд с четырьмя, потому что оно проходит сквозь каждое из них. Эти четыре достоинства без меры превращаются в свою собственную противоположность или увядают, как мышца в гипсе: горизонталь становится атаманщиной, человечность — потворством и привычкой видеть в себе жертву, право возразить — произволом, трение двух сил — пустыней или казармой. Умение каждый раз заново находить живую меру тогда, когда знание неполно, а действовать нужно сегодня, я называю софийностью. Начинается она с честного "не знаю, когда и как, но ищу", и в этом предложении, заметим, подлежащее тоже на своём месте.

Открытый вопрос: как отличить живую меру от рационализации собственного интереса, которая прекрасно умеет говорить на языке меры?

Чем выстояли и чем победим

Выстояли мы преимущественно благодаря Степу: порыву, доверию, умению собраться за ночь. Но чтобы победить, нужна Республика, которая делает поступок повторяемым, как расписание поездов, и независимым от того, найдётся ли сегодня герой.

Герой — вообще плохая единица планирования. Слово "незаменимый" мы употребляем как похвалу, хотя оно свидетельствует об уязвимости: дело, которое держится на одном человеке, закончится вместе с его силами. Поэтому каждой организации, которой я восхищаюсь, и каждой, которую основал сам, я теперь задаю один вопрос: становится ли в ней со временем больше людей, способных компетентно взять на себя ответственность.

Перенести Степ в Республику, не уничтожив Степ как основу нашей творческой энергии стартапов и смелых экспериментов, станет для нас самым длительным испытанием на прочность, длиннее самой войны. И главный вопрос для меня сегодня звучит иначе, чем в феврале двадцать второго: сможем ли мы превратить то, благодаря чему выстояли, в систему, благодаря которой победим.

Всё сказанное касается того, из чего можно сделать победу. Где она решается, видно хуже. Война, которую мы видим в сводках, идёт только на верхнем этаже здания, в котором их пять, и спускаться по ним мы будем в следующий раз.

Четыре утверждения, с которыми я приглашаю поспорить:

1. "Победим" означает обязательство; прогнозом это слово не бывает.

2. Война ничего в нас не пробудила и ни малейшей благодарности не заслуживает.

3. Наше преимущество перед Россией сводится к одному: у нас ошибку начальника ещё можно назвать вслух, и это преимущество не гарантировано даже в нашей собственной армии.

4. Мы выстояли благодаря Степи, а победить сможем только благодаря Республике.

Двадцать третьего августа в двадцать одну сорок, когда солнце село за Карпатскую дугу, эфир нашего марафона "От Ранней Зари" закончился, и несколько сотен человек в шести городах выключили микрофоны, смотали кабели и пошли спать. Россию в тот день никто из них не победил. Они прожили один день как подмет. На следующее утро в том же рабочем чате появилась ссылка на новую группу с другими тремя строками подписи, и под ней уже стояли первые сообщения от людей, которых я никогда не видел. Вот как этот глагол выглядит вблизи.

Денис Блощинский, продюсер национального культурного марафона "От ранней зари"