Прощание состоится в Михайловском. История священника, который 12 лет провожает в последний путь защитников

"Михайловский монастырь попросится "уйти". Он отжил свой век. Абсолютно недопустимо даже думать, что эти стены кому-нибудь нужны", – настаивал в 1932-ом на сносе уникального архитектурного ансамбля режиссер Александр Довженко. Впоследствии собор подорвали.

Восемь десятилетий спустя с классиком украинского кино могли бы поспорить участники Революции достоинства. Ночью 30 ноября 2013-го Михайловский открыл двери для евромайдановцев после кровавого разгона на Майдане.

Колокола в ночь с 10 на 11 декабря того года призывали киевлян к сопротивлению. За стенами собора на Михайловской площади Киева протестующие спасались от беркутовцев и титушек. Сюда привозили людей с легкими и средними ранениями, а в трапезной церкви Апостола Иоанна Богослова обустроили хирургическое отделение для тяжелораненых.

В январе 2014-го в Михайловском отпевали одного из первых героев Небесной сотни – Михаила Жизневского, а в самые кровавые дни февраля на газон за собором клали убитых майдановцев. Это стало прологом к трагедии, которая длится 12 лет. Все это время в храме проходят прощания с погибшими на войне – военными и гражданскими.

Один из тех, для кого новейшая история страны измеряется не статистикой жертв и хронологией событий, а судьбами тех, кому сопротивление российской агрессии стоило жизни – архимандрит Лаврентий (в миру – Виктор Живчик). Четверть века назад он принял постриг в Свято-Михайловском мужском монастыре и с тех пор служит здесь.

За время разговора нам несколько раз приходилось прерываться – отец Лаврентий пытался сдержать эмоции, вспоминая о погибших на фронте, которых отпевал.

– Говорить слова прощания очень трудно, эмоции наплывают. Потом извиняюсь, но так уж случается. Этого не должно было бы быть, так священнику не положено себя вести, но кроме того, что священник, я еще и человек.

Архимандрит Лаврентий вспоминает события февраля 2014-го, рассказывает о прощании с погибшими в Михайловском соборе и советует, как собраться, когда накрывает тьма.

Собор-крепость

Этого просто не может быть. Это какой-то сон, видение, галлюцинация. Это было что-то за пределами представлений. Как такое может происходить в 21-ом веке в мирной Украине? Неприятие – такова была первая моя реакция в феврале 2014-го.

Начиная с разгона студентов, Михайловский на долгое время превратился в крепость, куда манифестанты зашли с Майдана. Эту часть собора, где мы с вами разговариваем, за несколько дней киевляне заполнили медикаментами, теплой одеждой.

Вызывало восхищение то, насколько люди быстро организовались. Страха не было, но растерянность чувствовалась. Когда закрыли ворота, выходящие на Трехсвятительскую улицу, беркутовцы стояли в ряд на противоположной стороне дороги. К счастью, они не пытались ворваться или людей вытащить.

В январе 2014-го мы отпевали в соборе Михаила Жизневского, белоруса, погибшего на Майдане. Потом впервые прощались с военными, погибшими на востоке Украины. И эти моменты жестко поставили перед фактом, что наша новая реальность надолго. И это очень страшно на самом деле.

А второй раз отрицание реальности случилось со мной 8 лет спустя. Хотя война в стране длилась с 2014-го, до последнего не хотелось даже допускать мысли о такой войне, которую мы видели разве что в фильмах о Второй мировой.

Я до сих пор помню один разговор. Это был январь 2022-го, помню журналистку из Австралии, высокую красивую девушку. Она говорит: "Я читала, что, когда были события на Майдане, ваши колокола стали набатом, а до того они звонили, когда монголо-татары нападали на Киев. Если начнется большая война, то Михайловские колокола также будут извещать об этом людей?". Я говорю: "Да, но вряд ли можно себе представить полномасштабную войну в центре Европы".

С детства мы привыкли воспринимать мир безопасным. Это правильно, это хорошо, но когда начинается война, то эти представления ломаются. К сожалению, сломанная реальность продолжается. У нас в Михайловском каждую неделю прощание с погибшими на войне.

Мир, который раскололся на до и после

Впервые я столкнулся со смертью, когда был еще дошкольником – умер мой дедушка. Он воевал во время Второй мировой войны, вернулся с ранением, долго болел. Мы с ним были очень близки.

С соседскими детьми мы играли где-то в песке, взрослые готовились к похоронам. Жизнь продолжалась, и тут я вдруг осознал, что дедушки уже нет и я его никогда не увижу.

Потом были разные волны, слезы. Но ведь я был не на необитаемом острове. И мне помогла перебороть горе утраты любовь ближних, родных, которые были со мной. 

Сейчас воспринимать смерть ребят, которые погибают на фронте, гораздо труднее. С возрастом развивается какая-то такая чрезмерная эмоциональная чувствительность, или неуравновешенность – может, какая-то болезнь есть, не знаю.

До 2014 года в Михайловском похороны были достаточно редкими. Собор уничтожила советская власть в 1937-ом году. На этом месте был пустырь, потом теннисные корты, потом котлованы – здесь проводили раскопки.

Многие люди, которые родились и выросли в Киеве после Второй мировой, были удивлены, когда здесь появился собор. Он воспринимался как нечто такое совершенно новое. И поэтому у нас с самого начала даже не особо часто крестины и венчания проводили.

Похорон в начале вообще не помню. Первое мое воспоминание, когда в Михайловском соборе чествовали того, кто отошел в вечность – в середине 2000-х панихида по умершему отцу тогдашнего посла Грузии в Украине.

Читайте также: Дело № 6597. Как археолог Макаренко защищал старый Киев от новых варваров

Прощание в храме – это не только богослужение по определенной схеме. Это также и речь. Понимаю, что для родных погибших важно почувствовать от священника хотя бы какое-то успокоение. Но должен признать, что мне, к сожалению, это далеко не всегда удается.

Очень не хочется причинять людям сожаления больше, чем они переживают. В тот момент их мир раскалывается на до и после. И я не могу взять на себя наглость утверждать, что пройдет время, вы успокоитесь и все будет хорошо. Хотя каждый понимает, что со временем боль таки приглушается, мы находим, для кого и ради чего продолжать жить.

Бывает обидно, когда на похороны приходит очень мало людей. Когда отпевали ребят, которые родились на востоке Украины. Их родственники где-то в оккупации, не имеют возможности приехать.

Или когда в Михайловском прощались с бойцами Интернационального легиона. Сейчас, как правило, кто-то из их побратимов присутствует. Но так было не всегда. Был только почетный караул – военный ритуал и больше никого.

Всегда хочется – это естественно, по моему мнению, – чтобы на похоронах присутствовали те, для кого этот человек является частью жизни.

Сложнее всего бывает после похорон переключиться. Сейчас я занимаю должность благочинного – то есть, старшего из священников в монастыре. И поскольку это мой дом, то те же дела, которые я бы выполнял у себя дома, также делаю.

Жизнь в монастыре происходит по распорядку. Утренняя и вечерняя молитвы, обязанности. А тут, когда заканчиваются похороны, ты понимаешь, что отпевал девушку, которой 25 лет, и она хотела быть певицей. И это все время прокручивается, возвращается в мыслях.

Где был Бог?

У меня сегодня очень контрастный день. В 11 часов в этом самом месте я проводил венчание военного с женой. Потом в 13 часов служил панихиду. А теперь я об этом всем вам рассказываю, и это все рядом. Такие эмоциональные качели.

Иногда близкие тех, кого мы отпевали, возвращаются в Михайловский. В январе мы хоронили медика, который погиб во время повторного удара "Шахедом" в Киеве, когда вместе с бригадой скорой спасал людей на месте первого прилета.

А через несколько дней после похорон встретил его сына. Я на лестнице лед чистил, он заходит, я поздоровался, говорю: "Извините, вы, кажется, сын Сергея Николаевича?". Мы долго разговаривали, он рассказывал о семье, об отце. В начале 2022 года вместе с семьей он уехал из оккупированной Каховки, где был фельдшером скорой, в Киеве устроился парамедиком.

А вчера я общался с Владимиром – военным, который уже 6 лет воюет. Он рассказывал, какие ужасы являются реальностью на фронте. О том, что делает враг. О, к сожалению, не всегда адекватном отношении наших командиров к подчиненным.

Я чувствую, что это его не просто беспокоит, это болит. И он понимает, что многое из того, что он видит и знает, станет известным общественности, может, через 50 лет – как это было после Второй мировой. Ему нужно было выговориться. Для человека, который столько пережил, важно, что тебя слушают и слышат.

Многие ребята приходят чрезвычайно травмированными. У нас при входе стоит ящик для пожертвований, написано "Сборы на армию" или "Пожертвования в поддержку воинов ВСУ". Как-то заходит человек, военный. Несколько слов, и становится понятно, что он с нарушенной психикой достаточно серьезно.

Он обращается ко мне. Говорит: "Я еду домой, мне нужны деньги". Какая-то у меня была купюра – я ему даю. Он говорит: "Мне этого мало, надо больше". А у меня в кармане подрясника телефон, он видит телефон и говорит: "Мне это подойдет". И пытается вырвать этот телефон. Я говорю: "Извините, мне он нужен тоже, потому что это моя связь со многими людьми".

Тогда он оборачивается, видит этот ящик с пожертвованиями, хватает его двумя руками и пытается поднять. Подошел охранник, и как-то уладили. Я понимаю, что это не желание самого человека говорило, а его сломленность.

Я даже не могу описать какую-то модель того, насколько ломается психика в таких условиях. Человек остается живым, но внутренне совсем другим. Молимся за них, но, может, молитва наша не такая сильная, как должна быть. Не знаю.

Однажды на похоронах тетя погибшего солдата сказала: "Я по стольким храмам хожу, по стольким монастырям ездила, молилась и записки передавала. Почему Бог его не уберег?".

С одной стороны, она понимает, что не Бог его убил, а вражеская пуля. А с другой – для многих невозможно принять тот факт, что в Евангелии мы читаем: "Бог есть любовь", а тем временем на войне происходят такие страшные вещи. Это действительно очень сильно подрывает веру человека и уверенность в том, что Бог рядом.

Читайте также: Бог не спросит тебя, что сделал Путин или Макрон. Он спросит, что сделал ты – отец Патрик Дебуа

Вопрос теодицеи всегда возникает во время или после больших войн, геноцидов. Где сейчас Бог и почему он позволяет происходить всем этим ужасам?

Бог создал человека, наделив его свободой выбора. Если бы он принуждением сделал всех добрыми, тогда человек был бы лишен выбора, а Бог превратился бы в диктатора. Бог всем дал одинаковую возможность выбирать. И порой, как мы видим, результаты этого выбора бывают ужасными.

Шаг за шагом рубим этот лед

В октябре должно быть 26 лет как я принял постриг в Михайловском. Сейчас нельзя говорить "будет" – если доживем, то будет. Сегодня утром уже дважды тревогу объявляли.

Из нашего монастыря по крайней мере два человека погибли. Один из священников, родом из Донецкой области, некоторое время был в Михайловском, потом стал военным капелланом на Львовщине. Когда началось полномасштабное вторжение, то он был с военной частью и погиб на востоке Украины.

Другой священник после того, как отошел от братии монастыря, жил в Буче. Когда москали пришли, его просто расстреляли на улице. Кроме того, в Ирпене расстреляли нашего преподавателя церковнославянского языка. Долгое время его тело лежало на улице, россияне даже не давали похоронить.

По моим наблюдениям, из-за высокой вероятности погибнуть мы стали более равнодушными к смерти. Вряд ли кто-то может сказать, что украинцы напуганы и оцепенели от страха из-за того, что даже в тылу каждое мгновение существует реальная опасность погибнуть. Не скажу, что исчез страх. Но, видимо, стали более спокойно и трезво воспринимать сам факт смерти.

Недавно в сети было видео о женщине-дворнике из Львова, которая убирала снег во время воздушной тревоги и взрыва "Шахеда". Это отнюдь не пример для подражания. Но так женщина положилась то ли на Божью защиту, то ли на счастливый случай, не знаю, как на самом деле.

Конечно, эмоции накрывают время от времени. Когда трудно собраться, важно найти то, на что ты можешь влиять, занятие, которое показывает твое место в жизни других людей.

У нас есть такая категория детей, которых в шутку называют "Михайловские дети". Их родители – или прихожане нашего собора, или проживают на территории монастыря, потому что преподают здесь в академии, или имеют какие-то должности в митрополии. Эти дети воспринимают территорию монастыря как свой двор.

Несколько дней назад я пытался сделать тропинку, пробить лед на площади перед собором, и приходит ко мне мальчик, сын нашего диакона. И я понимаю, что мне бы хотелось быстро это сделать и двигаться дальше – служба, какие-то там еще дела. Но ребенку надо дать возможность реализовать его желание, он в тот момент хочет быть участником дела, и это дело для него очень большое.

Поэтому я держу ледоруб двумя руками, он одной рукой, и мы шаг за шагом по миллиметру рубим этот лед. Для него это большое наслаждение, потому что он действует. А мне это помогает почувствовать тепло, которое один человек может подарить другому.

Дает тепло, когда люди делятся своими достижениями, пусть они какие-то маленькие будут. Знаете, научить ребенка читать, когда идет война, я думаю, это достижение. Кто-то выздоровел, чей-то ребенок победил в школьном конкурсе – именно эти якобы тривиальные обыденные вещи держат на плаву, дают надежду на то, что жизнь продолжается, и позволяют двигаться – шаг за шагом.

Михаил Кригель, УП