Война и прогресс

2026 год доставил нам немало огорчений. И, к сожалению, их источником не всегда выступали Путин с Трампом. Множество поводов для досады рождалось внутри самой Украины. Резонансные скандалы следовали один за другим.

Нарушения законности в ходе силовой мобилизации. Заявления омбудсмена Дмитрия Лубинца, отмечающего неуклонный рост жалоб на действия ТЦК. Нападения штатских на военнослужащих в тылу, порой доходящие до настоящих бунтов – как нынешним летом во Львове.

Расследование об избиениях и пытках в 425-ом отдельном штурмовом полку "Скеля". Злоупотребления властью на Печерских холмах. Коррупция в оборонной сфере. Позорные факты, вскрытые в ходе операций "Мидас" и "Форрест Гамп". Наконец, эпическое бегство генпрокурора Руслана Кравченко за границу.

Каждый подобный кейс возмущает украинцев до глубины души. Возмущает тем сильнее, чем больше он расходится с ожиданиями наших соотечественников.

Еще в 2022 году мы постарались убедить себя, что война якобы стимулирует общественный прогресс. Что, подвергшись нападению российских захватчиков, Украина будет становиться лучше, чем раньше.

А когда перед нами предстают явные признаки общественного регресса – будь то деградация государственного управления, резкий рост правового нигилизма или расцвет коррупции на крови, – возникает когнитивный диссонанс.

Украинцам начинает казаться, будто в их стране происходят совсем не те процессы, которые должны сопровождать большую войну.

Но, возможно, наши ожидания изначально были неоправданными?

Возможно, в разгар жестокой бойни с сотнями тысяч жертв наша Родина и не должна была меняться к лучшему?

А наша вера в прогресс военного времени – это лишь форма самообмана?

Идею о благотворной войне, способствующей прогрессу, активно продвигают две прослойки украинского общества. Во-первых, значительная часть гуманитарной интеллигенции. Во-вторых, люди, имеющие отношение к MilTech.

Для гуманитарной интеллигенции прогресс ассоциируется с культурной политикой Украины после 24.02.2022. С устранением многочисленных маркеров, так или иначе связанных с врагом. С последовательным выбрасыванием на свалку истории всего того, что напоминает о России: от топонимов и торговых марок до условного "Толстоевского".

Но тут уместно вспомнить, что схожие процессы уже имели место в прошлом. Так, описывая общественную атмосферу времен Первой мировой войны, австриец Стефан Цвейг вспоминал:

"Торжественно клялись писатели, что никогда в будущем не будут иметь ничего общего ни с французами, ни с англичанами в области культуры, и даже больше: они буквально в одну ночь решили, что ни английской, ни французской культуры вообще никогда не существовало".

В 1914–1918 годах борьба с врагом в воюющих странах затронула все возможные сферы: науку, литературу, искусство, коммерцию, топонимику.

Но было ли реальным прогрессом переименование немецкой овчарки в "эльзасскую овчарку", а гамбургера – в "liberty sandwich"?

Превращение российского Санкт-Петербурга в Петроград, канадского Берлина в Китченер, а парижской Avenue de l'Allemagne – в Avenue Jean-Jaurés?

Изгнание пьес Шекспира из немецких и австрийских театров, а произведений Моцарта – из французских и английских музыкальных залов?

Попытки немецких профессоров объявить поэта Данте истинным германцем, а французских профессоров – зачислить композитора Бетховена в дружественные бельгийцы?..

Участники Первой мировой искренне верили, что это самый настоящий прогресс. Что переименование улиц и городов знаменует эпохальный рывок вперед, а избавление от вражеского Шекспира или Моцарта духовно раскрепощает нацию.

Однако вскоре после окончания войны выяснилось, что все это было лишь иллюзией прогресса. В действительности речь шла о травматической реакции на столкновение с врагом – реакции совершенно естественной и неизбежной, но не имеющей отношения к настоящему развитию.

Попытка переименования гамбургера на волне германофобии стала выглядеть как анекдот. И вполне вероятно, что со временем так же станут восприниматься многие аспекты нашей собственной гуманитарной политики военного времени.

В свою очередь чиновники, предприниматели, активисты и блогеры, связанные с MilTech, подразумевают под прогрессом бурное развитие военных технологий. Они гордятся мировым лидерством Украины в применении боевых дронов.

Они подчеркивают, что наша страна превратилась в огромную лабораторию современной войны, и что наш инновационный опыт перенимают все подряд – от стран НАТО до государств Персидского залива.

Правда, такой же повод для гордости есть и у агрессора: вражеские пропагандисты захлебываются от восторга, радуясь реактивным "Гераням-4" и "Гераням-5".

Опять-таки напрашиваются параллели с Первой мировой, когда военные технологии развивались не менее стремительно.

До 1914 года никто в целом мире не умел использовать дирижабли для бомбардировки городов. А в 1914-ом бомбы с германского цепеллина уже падали на бельгийский Антверпен, разрушая десятки жилых домов.

До 1915 года никто не умел жечь людей ранцевыми огнеметами и душить их хлором. А в 1915-м на поле боя было успешно испробовано и то, и другое.

До 1916 года никто не умел расстреливать людей из танков. А в 1916-ом смертоносные стальные гиганты уже наводили ужас на солдат.

До 1918 года никто не умел обстреливать города с расстояния более ста километров. А в 1918-ом заработала уникальная сверхдальнобойная "Парижская пушка", и ее снаряды стали первыми в истории искусственными объектами, достигшими стратосферы. Угодив в церковь Сен-Жерве во время богослужения в Страстную пятницу, один из таких снарядов убил сразу 91 человека…

Было ли все перечисленное настоящим прогрессом?

Многим участникам тогдашних событий казалось, что да. Они искренне радовались новым инструментам разрушения и новым методам истребления Homo Sapiens: конечно, если эти инструменты и методы применялись не врагом, а против врага.

Однако после окончания Первой мировой войны стала доминировать другая точка зрения. Технологический рывок 1914–1918 годов – с бомбардировками городов и отравляющими газами – начал выглядеть псевдопрогрессом, маскировавшим деградацию и варварство. Почти все согласились с тем, что довоенный мир, мир Belle Époque, был цивилизованнее. И вполне вероятно, что со временем похожие оценки возобладают и в Украине.

Но если мы уже сейчас начнем рассматривать войну как время регресса, а не прогресса, то очень многое встанет на свои места.

Выяснится, что в разгар затяжной полномасштабной войны не стоит ждать существенных перемен к лучшему. Зато многочисленные перемены к худшему оказываются закономерными и зачастую неизбежными.

Рациональное начало уступает место иррациональному, созидание – разрушению, сила права – праву сильного, личная свобода – государственному диктату, более или менее объективная информация – примитивной пропаганде.

Человеческая жизнь неумолимо девальвируется, превращаясь для кого-то в инструмент заработка, а для кого-то – в средство удовлетворения личных амбиций.

В той или иной степени так происходит всегда и везде. Достаточно вспомнить, что в годы Второй мировой Соединенные Штаты докатились до перемещения собственных граждан в концентрационные лагеря по этническому признаку. А мрачная атмосфера оруэлловской Океании была списана не столько с нацистской Германии или Советского Союза – где автор "1984" никогда не бывал, – сколько с демократической Великобритании военного времени.

Когда мы слышим о жестокости отечественных силовиков, об авторитарных тенденциях на Печерских холмах или о циничном обогащении на крови, это не свидетельствует о какой-то особой порочности или неполноценности современной Украины. К сожалению, это абсолютно естественный регресс, порожденный войной.

По большому счету, на пятом году кровавой бойни подобные вещи даже трудно считать уродливыми аномалиями. Поскольку в действительности такой аномалией является сама война, принесенная на нашу землю кремлевским агрессором.

Михаил Дубинянский