Серые зоны российского рекрутинга: как на войну против Украины привлекают иностранцев

В этом месяце правительство Украины приняло пакет постановлений, запускающих первый этап масштабной трансформации военной службы. Одним из ключевых решений стал план заполнить иностранными добровольцами от тридцати до пятидесяти процентов должностей штурмовиков и пехотинцев, привлекая к их системному набору частные компании.

На нынешнем этапе войны это решение представляется логичным средством диверсификации источников личного состава для Сил обороны. В конце концов, при условии продуманных и этичных механизмов такой рекрутинг может стать реальной возможностью для тех, кто сам ищет вариант миграции и более высокого заработка.

Собственно, иностранцы всегда участвовали в чужих войнах. Одни ехали из убеждений, другие ради денег, третьи оказывались на фронте против своей воли. Ни одна крупная война не обходилась без них, и российско-украинская не является исключением.

Иностранцев в свою армию не первый год привлекает и Россия, причём в гораздо больших масштабах. По данным украинского Координационного штаба, через её рекрутинг прошли не менее двадцати семи тысяч человек из более чем ста тридцати стран, и это только те, кого удалось идентифицировать.

Но такой рекрутинг является наглядным примером того, как не следует организовывать подобные процессы: в частности, из историй многих военнопленных иностранцев видно, что Россия часто использует обман и принуждение в качестве средств вербовки.

Кто и как оказывается в российской армии

Шестнадцать таких историй легли в основу отчета, подготовленного Truth Hounds совместно с Международной федерацией за права человека (FIDH) и Казахским международным бюро по правам человека на основе глубинных интервью с военнопленными, сопоставленных с открытыми источниками и документами.

Отдельные свидетельства из плена практически невозможно проверить, поэтому мы опирались на повторяющиеся закономерности и воздерживаемся от установления чьей-либо вины или предварительной юридической квалификации случаев.

Эти истории не складываются в один портрет.

Кто-то подписывал контракт сознательно, понимая, что идёт воевать, и делал это ради денег или гражданства РФ, а кого-то загнали в тот же контракт под прямой угрозой жизни или здоровью.

Большинство оказалось где-то между этими полюсами, там, где согласие переплетено с обманом, долгами и суженным до предела выбором. Но какими бы разными ни были эти пути, почти все они начинались с одного и того же – уязвимостей.

Уязвимости, на которых опиралась система рекрутинга, существовали задолго до первого контакта с рекрутером, и часть из них не имеет к России никакого отношения: бедность, безработица, упадок целых отраслей экономики в странах происхождения – всё то, что годами мотивирует людей уезжать на заработки за границу.

Другие уязвимости возникают уже в самой России и касаются тех, кого вербуют на её территории. Трудовые мигранты без урегулированного статуса не имеют ни доступа к легальной работе, ни защиты от полиции, и эта незащищённость — правовая и экономическая — превращает их в особенно удобную мишень для вербовки. Собственно, основной механизм российского рекрутинга и заключался в инструментализации этих уязвимостей, в том, чтобы отыскать их и превратить в рычаг влияния.

Эту механику хорошо видно в историях большинства наших респондентов, хотя способы инструментализации различались от случая к случаю. Один из наших респондентов, гражданин Йемена, решил отправиться в Россию для работы в сельском хозяйстве из-за тяжелого экономического положения на родине. Вместе с соотечественниками он получил предложение о трудоустройстве на ферме, оформленное через посредническую компанию в Эфиопии, которая взяла на себя оплату проезда и виз.

Никакой фермы не оказалось, и вскоре после прибытия группу перевезли на военную базу в Мордовии, заставили подписать документы на русском языке и отправили на военную подготовку.

Другой наш респондент, гражданин Марокко в возрасте около двадцати лет, приехал в РФ учиться на врача, как и тысячи других иностранных студентов. Во время полицейской проверки его задержали якобы из-за несоответствий в регистрации. По его словам, мужчину избили, а затем отвели в отдельную комнату и положили перед ним военный контракт. Когда он отказался, ему объяснили, что он подпишет в любом случае: если не здесь, то в тюрьме, и в конце концов он подписал.

Эта история показывает, что риск заключается не только в долгах или бедности, но и в самом статусе иностранца в России, даже при условии легального пребывания.

Однако признание уязвимости не обязывает видеть в этих людях только жертв. Универсальный нарратив о жертве искажает реальность не меньше, чем ярлык "наёмника" — значительная часть респондентов действовала осознанно.

Так, бывший дорожный подрядчик из Непала потерял бизнес во время пандемии и объяснял своё вступление в армию просто потребностью в деньгах. Гражданин Ганы приехал в Россию учиться, но в итоге подписал контракт, поскольку сумма, необходимая для оплаты всей учебной программы, оказалась выше ожидаемой. То есть нередко это самостоятельный выбор, сделанный в условиях, оставлявших немного приемлемых вариантов, и именно поэтому необходимо учитывать оба аспекта (и самостоятельность части решений, и уязвимость, которая их ограничивала), а не сводить человека к роли жертвы или прагматичного извлекателя выгоды.

Одно из наблюдений оказалось неожиданным и заставило нас более внимательно отнестись к вопросу о субъектности рекрутированных, ведь немало респондентов, когда речь шла о желаемой стране репатриации, отдавали предпочтение России или, по крайней мере, серьёзно рассматривали такой вариант.

Помимо очевидного объяснения, заключающегося в том, что пленные иностранцы опасаются возвращаться на родину из-за угрозы уголовного преследования за участие в конфликте на стороне другого государства, по крайней мере от нескольких респондентов мы услышали о первостепенной роли финансовой мотивации. К тому же финансовая мотивация к возвращению в Россию заметна даже среди тех, кого ввели в заблуждение относительно условий службы или кто ехал на гражданскую работу. Кроме того, это свидетельствует о недооценке собственных рисков, связанных с возвращением в Россию, когда вероятность вновь оказаться на фронте фактически не принимается во внимание, чему способствует и довольно идеализированный образ России, распространенный во многих странах происхождения этих людей.

Иностранные военнопленные между двумя правовыми режимами

Но независимо от того, как человек оказался в армии, в плену определяющим становится его юридический статус — и он в случае иностранных бойцов оказывается двойным, поскольку подчиняет их действию двух правовых режимов.

С точки зрения международного гуманитарного права эти люди в основном являются комбатантами, ведь абсолютное большинство из них входили в состав российских вооруженных сил, а значит, при захвате они получают статус военнопленных и защиту в соответствии с Третьей Женевской конвенцией. Та же самая норма определяет и порядок возвращения.

Статья 118 Конвенции предусматривает, что после завершения активных боевых действий военнопленных освобождают и репатриируют, причём в ту сторону, на стороне которой они воевали, то есть в РФ, независимо от гражданства.

Комментарий Международного комитета Красного Креста допускает отказ от такого возвращения, но только при наличии обоснованных оснований опасаться преследования. Да и действует эта возможность не раньше, чем после завершения боевых действий, а во время войны возвращение на практике привязано к логике обмена, согласованного с Россией.

Параллельный ответ предлагает международное право в области прав человека, хотя и для другого контекста. Палермский протокол, основной международный документ, защищающий жертв торговли людьми, обязывает государства содействовать возвращению таких лиц в страну происхождения. Однако он разрабатывался для мирного времени и не содержит правил для ситуаций вооруженного конфликта, где МГП остается приоритетным правовым режимом.

Человек, которого вербовали обманным путём и который одновременно является военнопленным, оказывается в правовом пробеле: два режима, каждый из которых теоретически применим к нему, просто не были разработаны для ситуации, когда они накладываются одновременно. Этот пробел пытаются восполнить в академической дискуссии: исследовательница Матильда Гиллис предлагает понятие "forced foreign fighters" и доказывает, что тех, кого ввели в заблуждение или принудили к участию в войне, следует возвращать на родину, а не в ту сторону, которой они формально служили, — впрочем, пока что это лишь аргумент в продолжающейся дискуссии. На практическом уровне устранение этого пробела потребует одновременного применения норм МГП, прав человека и законодательства о противодействии торговле людьми.

Готового механизма, который разрешил бы это противоречие, пока нет, и это видно на практике.

Иностранные бойцы остаются в украинских лагерях для военнопленных, и обмен для них крайне маловероятен, ведь он происходит по спискам, которые согласовывают Украина и Россия, а Россия вносит туда исключительно своих граждан. К тому же вопрос возможной репатриации неразрывно связан с более широким контекстом, ведь тысячи украинских граждан остаются в российском плену, и Украина имеет правовое обязательство прилагать усилия для возвращения своих граждан.

Хотя в первую очередь ответственность лежит на российском государстве как организаторе этой системы, большинство наших рекомендаций обращены не к нему, а к тем странам, из которых происходят рекрутированные, поскольку именно там система находит своих людей. В частности, мы рекомендовали этим странам научиться различать тех, кто уехал сознательно, и тех, кого ввели в заблуждение или заставили, ведь от этого различия зависит, кого преследовать, а кого защищать.

Кроме того, этим государствам следует в первую очередь заниматься вербовщиками и посредническими сетями, а не только самими бойцами, которые чаще всего являются скорее следствием этой системы, чем её звеном.

Важно также предупреждать тех, кто находится в наибольшей опасности — трудовых мигрантов и студентов, — ещё до того, как они окажутся в России. Дипломатическая активность этих государств остается неравномерной: недавний организованный Украиной визит представителей четырнадцати дипломатических миссий к месту содержания иностранных пленных свидетельствует об определенном оживлении, но большинство государств до сих пор не проявило заметной инициативы.

В заключение стоит подчеркнуть, что проблема не в самом привлечении иностранцев. Любая крупная война так или иначе приводит к тому, что стороны привлекают иностранцев, и это ещё не делает российско-украинскую войну чем-то исключительным. Проблема в том, как именно это делает Россия, а она демонстрирует почти полный набор того, чего делать не следовало бы: в частности, выслеживает самых уязвимых людей в разных уголках мира, вводит их в заблуждение относительно того, куда и зачем они едут, а некоторых просто заставляет силой подписать контракт. В связи с этим возникает задача, которую предыдущие войны перед правом так остро не ставили. Тех, кто попадает в украинский плен, нужно как-то разделить, отделить жертв торговли людьми от тех, кто пошел воевать сознательно, и для первых найти путь домой (если они сами этого хотят), а не обратно в Россию. Задача эта непростая с правовой точки зрения, поскольку существующие рамки, как мы видели, готового ответа не дают, и отличить жертву от добровольца, а затем обосновать её возвращение в страну гражданства в условиях продолжающегося вооружённого конфликта придётся в значительной степени на новой, ещё не проторенной почве. Украина эту систему не создавала, и эти люди пришли воевать на стороне России, но когда они уже в плену, разбираться, что с ними делать дальше, приходится украинскому государству. И делать это следует, рассматривая историю каждого бойца отдельно, учитывая при этом и его субъектность, и обстоятельства, при которых происходил вербовка.

Денис Султангалиев, старший исследователь Truth Hounds