После танков. Как Россия выстраивает систему оккупации

Оккупация не заканчивается там, где останавливаются танки. После захвата территории Россия начинает перестраивать всю среду, в которой живёт человек: работу судов и школ, религиозных общин, отношения между людьми и представления детей о собственном будущем.

Когда в этом году мы в "Детекторе медиа" инициировали отдельную спецноминацию премии "Честь профессии" для материалов о жизни украинцев в условиях временной оккупации, нам было важно привлечь внимание именно к этому опыту. Пять журналистских работ, которые жюри отобрало в финал, рассказывают о разных людях и разных проявлениях оккупации. Однако вместе они показывают гораздо больше — систему, с помощью которой Россия стремится не только захватить территорию, но и надолго подчинить себе жизнь на ней.

Сначала приходят российские военные. Затем появляются пыточные, фильтрационные процедуры, уголовные дела и оккупационные суды. Впоследствии — новые школьные программы, молодёжные военизированные организации, контроль над религиозными общинами и пропаганда, которая постепенно вытесняет украинскую идентичность.

Похищение работников Запорожской АЭС, использование гражданских лиц в качестве принудительной рабочей силы, депортация и милитаризация детей, преследование религиозных общин — это не единичные случаи. В совокупности они показывают, как Россия стремится контролировать не только территорию, но и повседневную жизнь людей, их связи, убеждения и будущее.

Лучше всего эта логика прослеживается в репортаже Александра Носка для издания "Первый Запорожский", который стал победителем специальной номинации "Лучший материал на тему жизни украинцев в условиях временной оккупации" премии "Честь профессии". Его герои — работники Запорожской атомной электростанции, для которых оккупация началась не с новых законов, а со страха.

После захвата Энергодара российские военные не смогли заставить десятки тысяч людей поддержать новую власть. Вместо этого они создали атмосферу, в которой любое проявление нелояльности становилось опасным. Работников ЗАЭС похищали без объяснений — дома, по дороге на работу, прямо посреди города. Родственники неделями не знали, где они находятся. Человек мог исчезнуть без официального задержания, без обвинения и без связи с внешним миром.

Каждое такое похищение было направлено не только против конкретной жертвы. Его видели тысячи других жителей. Город быстро усваивал новые правила: меньше разговаривать по телефону, не задавать лишних вопросов, не доверять даже знакомым, избегать любых публичных проявлений проукраинской позиции.

Страх становился не побочным следствием оккупации, а её инструментом. Но сам по себе страх не способен удерживать оккупацию годами. Он лишь открывает путь для следующего этапа — превращения насилия в повседневную систему управления.

После страха приходит "закон"

Именно со страха начинается эта система. Если он заставляет человека молчать, то дальше Россия стремится сделать насилие частью нового порядка. Это особенно заметно, если прочитать вместе пять журналистских работ, вошедших в финал спецноминации "Лучший материал на тему жизни украинцев в условиях временной оккупации". Вместе они показывают не отдельные преступления, а архитектуру оккупации.

Вслед за российскими военными приходят сотрудники ФСБ, полиция, оккупационные суды, администрации, школы, пропагандисты. Оккупация постепенно перестает быть лишь военным присутствием и становится новой моделью жизни.

В репортаже Александра Носка об Энергодаре хорошо видно, как этот процесс происходил вокруг Запорожской АЭС. Сначала людей похищали, затем появились сфабрикованные уголовные дела, обвинения в "терроризме" или "экстремизме", судебные процессы и многолетние приговоры. Беспредел постепенно приобретал вид законности.

Инженера ЗАЭС Сергея Потинга российский суд приговорил к 19 годам колонии. Его жену Ирину задержали лишь для того, чтобы под пытками заставить сообщить местонахождение мужа. Другого сотрудника станции, Сергея Спартесного, после пыток приговорили к 12 годам колонии строгого режима. Так репрессия перестает быть временным актом насилия и становится институтом.

Другое измерение этой системы показывает репортаж Элины Сулимы (ZMINA) об Елене Ягуповой. После похищения оккупанты сообщили её родным, что женщину якобы депортируют на подконтрольную Украине территорию. На самом деле это была инсценировка. Вместе с другими гражданскими лицами её передали российским военным, которые использовали людей в качестве бесплатной рабочей силы. Мужчин заставляли рыть окопы и строить оборонительные сооружения. Женщины убирали, стирали и готовили еду для военных. Елена подверглась сексуальному насилию.

Формально этих людей не существовало. Они не были военнопленными, не проходили через суд и не фигурировали в официальных списках. Их просто использовали, пока в этом была необходимость. Особенно показателен финал этой истории. Людей освободили не в ходе обмена и не благодаря международным миссиям. К месту содержания приехали российские полицейские, которые сообщили, что никакой законной "депортации" не было, разрешили вернуться домой и приказали молчать.

Вернувшись на подконтрольную Украине территорию, Ягупова добилась, чтобы следователи задокументировали все эпизоды принудительного труда. Она стала первым человеком в Запорожье, получившим официальный статус жертвы торговли людьми в связи с преступлениями, совершенными во время оккупации.

Мне кажется показательной ещё одна особенность российской модели. Она создаёт систему преступлений, а Украина вынуждена параллельно создавать систему их документирования.

Однако оккупация не заканчивается похищенными людьми. Если пыточные нужны для подчинения настоящего, то школа нужна для контроля над будущим.

Самый длительный проект оккупации — дети

Это звено оккупационной системы документируют два материала — расследование Инны Гадзинской и Тимофея Крамарива для texty.org.ua о двух кадетах и репортаж Жанны Безпятчук и Марьяны Матвейчук для BBC News Украина о "Юнармии".

Герои первого — украинские сироты Стас Балицкий и Коля Седых. В детстве они росли в интернатах на оккупированной Донецкой области, куда регулярно приезжали российские военные, боевики и представители оккупационных властей. Они привозили продукты, подарки, флаги, рассказывали о "героях Донбасса". Для детей, лишённых родительской опеки, человек в военной форме становился не оккупантом, а взрослым, который приносил еду и внимание.

Со временем украинские флаги исчезли. Их заменили российские символы, "уроки мужества", кадетские классы, "Юнармия" и культ войны. После начала полномасштабного вторжения обоих мальчиков вывезли в Россию. Там они окончили кадетские корпуса. Сегодня один служит рядовым в российской армии, другой учится в Московском высшем военном командном училище.

Их легко назвать предателями. Но расследование ставит более сложный вопрос: в какой момент ребенок перестает быть жертвой и становится инструментом преступления?

Ответ частично даёт второй материал — репортаж BBC о "Юнармии". Двенадцатилетний Сергей, который учился в школе на оккупированной Херсонщине, отказался вступать в эту организацию. Он хорошо помнит, как каждый день видел разницу между собой и юнармейцами. Для членов движения — отдельный стол в столовой, подарки, медали, поездки, благосклонность учителей. Для остальных — булочка с чаем и постоянное ощущение, что они принадлежат к менее привилегированной группе. Это другой тип насилия. Здесь не применяют пытки. Зато ребенку ежедневно показывают, что лояльность вознаграждается. Параллельно её учат разбирать автомат, управлять дронами, проходить тактическую подготовку, а на уроках объясняют, что Украина — "историческая ошибка", а российская армия якобы продолжает борьбу с "нацизмом".

По подсчётам BBC, только за первые восемь месяцев 2025 года "Юнармия" провела в оккупированной Донецкой области более 1200 мероприятий, большинство из которых было непосредственно связано с военной подготовкой.

Истории Сергея, Коли и Стаса описывают разные этапы одного процесса. Сначала у ребенка меняют окружение. Затем — систему ценностей. А после достижения совершеннолетия он может оказаться в армии государства, оккупировавшего его дом.

Под контролем — даже вера

Если в пыточных камерах человека подчиняют страхом, а школа формирует новую лояльность, то религиозные общины представляют для оккупационных властей иную проблему. Это пространство доверия, которое они не контролируют. Именно поэтому после захвата территорий Россия начинает давить на независимые церкви. Документальный фильм Даниила Мокрика и Константина Нечипоренко для The Kyiv Independent "Не будет Бога, кроме их" показывает, как это происходило в оккупированном Мелитополе.

Его герои — епископ пятидесятнической церкви Дмитрий Бодю, пресвитер Михаил Брицин, пастор Игорь Иващук и греко-католический священник Александр Богомаз. Всех их объединяет одна история: похищения, допросы, запрет общин, конфискация церковного имущества или вынужденный выезд.

Оккупационные власти объясняли преследования привычными для себя обвинениями — экстремизм, сотрудничество с западными структурами, незаконная деятельность.

Точно так же, как работников ЗАЭС называли шпионами, а гражданских — террористами, независимые религиозные общины превращали в "опасный элемент". Речь шла не только о свободе вероисповедания. До оккупации протестантские общины Мелитополя были одним из центров взаимопомощи. Они поддерживали семьи, занимались благотворительностью, объединяли людей, которые доверяли друг другу больше, чем государственным институтам. Именно такие горизонтальные связи и представляют угрозу для любого оккупационного режима.

Особенно показательна история баптистской церкви "Благодать". Её здание уже конфисковали советские власти в ХХ веке, а общину обвиняли в шпионаже. После восстановления независимости Украины церковь удалось вернуть. После российской оккупации её отобрали во второй раз. В этом легко узнать знакомую логику. Россия не придумывает новую модель управления оккупированными территориями. Она воспроизводит практики, которые уже использовал Советский Союз: криминализирует нелояльных, подчиняет независимые институты и оставляет только те организации, которые готовы работать на государство.

Именно поэтому преследование церквей — это не отдельная история о религиозной свободе. Оно выполняет ту же функцию, что и пыточные, суды или "Юнармия": лишить людей среды, где они могут доверять друг другу больше, чем оккупационным властям.

Остающаяся система

Россия не просто удерживает оккупированные территории силой. Она последовательно перестраивает среду, в которой живёт человек.

Сначала появляется страх. Похищения, пытки, показательные репрессии заставляют людей молчать.

Затем насилие приобретает облик закона. Оккупационные суды, уголовные дела и колонии создают иллюзию законности того, что начиналось как произвол.

Параллельно Россия работает с будущим. Через школу, "Юнармию", кадетские корпуса, детские лагеря и пропаганду она формирует поколение, для которого служба в российской армии должна казаться естественной.

И, наконец, она подчиняет себе пространства, где люди могут сохранять независимость: церкви, общины, местные связи, любые очаги доверия.

Похищение работника ЗАЭС, история Елены Ягуповой, судьбы Коли Седых и Стаса Балицкого, школьная столовая двенадцатилетнего Сергея и преследование христианских общин в Мелитополе — это не пять разных сюжетов. Это пять способов показать одну систему. В каждой из этих историй Россия использует разные инструменты — страх, принуждение, пропаганду, вознаграждение или контроль. Но цель неизменна: сделать так, чтобы человек лишился возможности жить вне правил, установленных оккупационными властями.

Именно поэтому все эти истории стоит читать вместе. Не только как документирование отдельных военных преступлений, но и как объяснение того, что на самом деле происходит после оккупации. Танки могут захватить город. Но удержать его они не способны. Для этого Россия выстраивает целую систему — и именно её журналисты зафиксировали в этих пяти работах.

Материал подготовлен на основе пяти журналистских работ, вошедших в финал спецноминации "Лучший материал на тему жизни украинцев в условиях временной оккупации" премии "Честь профессии", инициированной общественной организацией "Детектор медиа" и программой "Партнерство за сильную Украину", финансируемой правительствами Великобритании, Эстонии, Канады, Норвегии, Финляндии, Швейцарии и Швеции.