Независимость "для". Договор тридцать шестого года

Третья, заключительная колонка из трилогии, посвященной тридцать пятой годовщине независимости Украины

Человеку, родившемуся двадцать четвёртого августа девяносто первого года, сегодня исполняется тридцать пять. Она никогда не держала в руках советского паспорта, не стояла в очереди за талонами, не выучивала наизусть чужие столицы как свои. Империя для неё — не биография, а история: то, о чём рассказывали родители, и то, что прилетело ракетой в её собственный город.

Целое поколение прожило всю независимость с первого дня — и именно на этом поколении лучше всего видно, что со словом "независимость" за тридцать пять лет произошло нечто важное, о чём мы не успели поговорить.

Психоаналитик и философ Эрих Фромм, который наблюдал за крахом Европы тридцатых годов изнутри и успел спастись от него через океан, различал две свободы, которые мы упорно путаем: свободу "от" и свободу "для". Свобода "от" — это разорванные оковы: от господина, от империи, от чужой вертикали, которая диктует тебе предназначение твоей жизни. Она опьяняющая, она священна, за неё умирают — но она пуста, если за ней не следует вторая: свобода "для", то есть способность самому быть автором — своего устройства, своих правил, своего общего дома. И Фромм показал страшное: народы, которые обрели первую свободу и не справились со второй, бегут от неё — обратно в подданство, к вождю, под чужую твёрдую руку, потому что авторство оказывается тяжелее оков.

Первые тридцать пять лет мы строили независимость "от". Это была честная, кровавая, ещё не завершённая работа: от Москвы, от имперской грамматики, от права соседа решать, имеем ли мы право существовать отдельно. Продолжающаяся война — последняя и самая страшная глава именно этой работы. Но эта дата, круглая, как возраст зрелости, позволяет наконец произнести вслух: независимость "от" — не цель, а предпосылка. Как говорят математики, необходимое, но недостаточное условие. Целью всегда была независимость "для". И вот с ней у нас дела гораздо сложнее, чем с первой.

Историк понятий Райнгарт Козеллек описывал человека нового времени как растянутого между двумя берегами — пространством опыта, то есть всем, что с ним уже было, и горизонтом ожидания, то есть тем, чего он ждет впереди; и добавлял наблюдение, которое многое объясняет в нашем настоящем: когда эти берега расходятся слишком далеко, когда опыт больше ничего не подсказывает о будущем, общество теряет язык для разговора о завтрашнем дне.

Наше пространство опыта — это империя, сопротивление, выживание, война. Наш горизонт ожиданий — это в основном некий туман, в котором видна лишь "победа" без содержания и "восстановление" без чертежей. Мы блестяще научились говорить о том, от чего мы независимы. И мы до сих пор заикаемся, когда нужно сказать, для чего.

Попробую предложить ответ не в виде лозунга, а в виде конструкции. Независимость для — это право и способность заключить три договора, которые до сих пор остаются незаключенными, и каждый из которых я уже разбирал отдельно в течение этого лета; пришло время собрать их воедино.

Первый договор — между человеком и государством.

Я писал о нём после Сихова: мобилизация, налоги, сама лояльность гражданина держатся не на принуждении, а на условном согласии, у которого три опоры — честно распределенное бремя, сдержанное государством слово и достоинство того, кто уже заплатил: воин, который не просит денег на собственный протез, семья, которая не собирает подписи, чтобы государству не было жалко ордена. Этот договор сегодня разорван, и сшить его должно быть первой обязанностью того, кто сильнее в паре. А сильнее до сих пор является государство.

Второй договор — между двумя нашими силами, Степью и Республикой, свободой и формой.

О нём шла речь в первой статье этой трилогии: империя побеждала нас каждый раз, когда эти двое воевали между собой, и отступала, когда они заключали союз, — и в двадцать втором году самый чистый союз за четыреста лет прямо сейчас трещит по швам, а история держит наготове сценарий девятнадцатого. Написать этим двум силам общую конституцию — так, как разбитые люди Степи написали её себе в Бендерах, ограничив в ней прежде всего самих себя, — это второй пункт повестки дня.

Читайте также первую колонку из трилогии к тридцать пятой годовщине независимости Украины: Две силы. Кто на самом деле строил Независимость

Третий договор для меня однозначно самый важный.

Это договор государства с тем в человеке, что не поддается учету. Я называю это "еще" — избыток сверх необходимого, тот лишний жест, та инициатива, то пламя, которого нет ни в одной должностной инструкции и которое невозможно ни приказать, ни купить, а можно лишь сделать возможным или убить. Вся наша военная стойкость (волонтерство, изобретательность, самоорганизация, готовность делать больше, чем требует долг), построена на этом избытке. И государство, которое видит в человеке лишь учетную единицу (годную или негодную, забронированную или нет), ежедневно расходует этот излишек, как наследник, сжигающий библиотеку, чтобы согреться.

Третий договор звучит просто: государство следующего цикла — это не то, которое требует от людей сверхусилий, а то, которое перестает уничтожать эти сверхусилия, этот излишек.

Философ Чарльз Тейлор называет социальными представлениями тот глубинный слой, на котором общество держит образ самого себя — не теории элит, а разлитое в миллионах голов понимание того, как мы живём вместе, что нормально, что возможно и что имеет значение; и доказывает, что большие трансформации происходят не тогда, когда меняют законы, а тогда, когда сдвигается этот слой. Три договора, о которых я пишу, — это и есть попытка назвать такой сдвиг:

• от страны, которая представляет себя крепостью в осаде, к стране, которая представляет себя общим делом;
• от независимости как стены — к независимости как мастерской.

Читайте также вторую колонку из трилогии к тридцать пятой годовщине независимости Украины: Общество, которое переросло свое государство

И здесь важно сказать о ловушке, в которую мы уже однажды попали. Авторство нельзя делегировать. Тридцать пять лет мы периодически искали того, кто напишет нашу свободу за нас — мессию, реформатора, министра со сверхчеловеческими полномочиями, международного партнера с правильными методичками, и каждый раз удивлялись, что написанное чужой рукой не держится.

Григорий Сковорода, самый свободный человек в нашей истории, который сбежал от всех карьер империи и которого империя так и не поймала, оставил нам слово, которое весит больше, чем тома институциональной теории, — родство: труд, который совпадает с тем, кто его выполняет, и поэтому перестает быть бременем.

Сродность не бывает коллективной абстракцией. Она проявляется только в конкретном человеке, нашедшем своё место в общем деле — своё, а не назначенное сверху. Страна, построенная на родстве миллионов, и страна, построенная на учете миллионов, — это две разные страны, даже если у них одинаковые границы и одинаковый флаг.

Человек, родившийся двадцать четвертого августа девяносто первого года, сегодня отмечает тридцать пять. Во многих культурах это возраст, когда окончательно перестают объяснять себя родителями — их травмами, их долгами, их недоданными возможностями. Не потому, что родители перестали иметь значение, а потому, что ответственность за дальнейший сюжет переходит к тому, кто живёт. Нашей независимости сегодня ровно столько же.

Возраст, когда объяснять себя империей — её преступлениями, её наследием, её тенью — уже можно, но уже не стоит. Дальше будет либо авторство, либо ничего. И это, если честно, лучшая новость из всех возможных: ведь впервые за четыреста лет обе наши силы живы, оружие в наших руках, и перо — тоже в наших.

С тридцать пятым Днём Независимости нас. Желаю нам всем, чтобы в нём наконец-то стали преобладать разговоры и дела о "Независимости "для"".

Денис Блощинский