Общество, которое переросло свое государство
Вторая колонка из трилогии, посвященной тридцать пятой годовщине независимости Украины
В природе есть одно явление, о существовании которого я узнал уже во взрослом возрасте и которое каждый раз, когда я его вижу, захватывает меня, как нечто очень важное. Это мурмурация. Тысячи скворцов, летящих единым живым телом, разворачиваются, сжимаются, меняют направление за долю секунды, и в этой стае нет дирижера, нет штаба, нет ни одной птицы, которая знала бы план всего полёта.
Каждый скворец поддерживает связь лишь с шестью-семью соседями — и этого вполне достаточно, чтобы тысячи двигались как единое целое. Орнитологи потратили десятилетия, чтобы понять, что согласованность такого порядка не требует центра. Ей нужны лишь простые общие правила и абсолютное доверие к ближайшим соседям.
Этим летом я увидел мурмурацию на нашей карте. Полтора десятка городов, собравшихся в один час, в девять утра — Киев, Харьков, Львов, Одесса, Днепр, Запорожье, до Луцка и Черновцов. Без штабов, бюджетов, партий, без единого офиса, который что-то согласовывает. Государство готовит такую логистику месяцами, созывает совещания, срывает сроки и отчитывается о выполнении на сорок процентов. Общество сделало это между ужином и завтраком.
И стоит очень осознанно дать название этому состоянию: за двенадцать лет большой войны украинское общество прошло эволюцию, которую не прошло — не успело пройти — украинское государство. Возникла разница в темпах, и именно эта разница, а не коррупция, не кадры и не очередная ротация правительства, является главным политическим фактом тридцать пятого года независимости.
Но здесь нужно быть справедливым, ведь государство эти двенадцать лет не лежало без дела. Она выползала из тисков авторитарного правления, которое едва не задушило её, и, ещё не оправившись от одной болезни, училась ходить заново: передала общинам деньги и полномочия. И именно эта децентрализация потом, в двадцать втором, поддерживала города, когда столичные кабинеты молчали; наладила прозрачные закупки, очистила банковскую систему, под давлением улицы и партнеров создала антикоррупционную инфраструктуру, перестроила армию настолько, что следующее вторжение застало уже не ту страну, что была в четырнадцатом году.
А потом нахлынула вторая болезнь — популизм, который пообещал, что сложное бывает простым, и едва не потопил недолеченного. И только приняв в себя общество — его волонтеров, его сети, его самоорганизацию — государство выстояло, и теперь снова, в судорогах, пытается догнать тех, кого должно было бы вести.
Присмотритесь к картине этого движения, ведь она важнее отдельных его эпизодов. Палеонтолог Стивен Джей Гулд в своё время подорвал представление об эволюции как о плавном прогрессе, показав на ископаемом материале совершенно иной ритм, а именно прерывистое равновесие.
Согласно его исследованиям, виды живут долгими эпохами застоя, почти не изменяясь, а затем, под давлением катастрофы, проходят взрывную перестройку за геологически мгновение и снова застывают до следующего потрясения.
Украинское государство эволюционирует в точности по Гулду. Каждый его большой шаг за эти двенадцать лет сделан не по собственной политической воле, а в результате взрыва, под давлением: Майдана, фронта, партнеров, катастрофы. А общество эволюционирует по другой модели — непрерывно, ежедневно, снизу, мелкими итерациями, потому что его учителем является сама жизнь, и цена ошибки в нём измеряется не рейтингом. Да, можно поспорить, что основу в этой повседневности задают те же самые крупные события, но отголоски этого ритма и колебания не затихают ни на мгновение.
Читайте также первую колонку из трилогии к тридцать пятой годовщине Независимости Украины: Две силы. Кто на самом деле строил Независимость
И из этих двух ритмов складывается цикл, который мы прожили уже дважды и в третьей фазе которого находимся сейчас. В момент кризиса государство открывается (ему просто некуда деваться) и впитывает энергию и вектор общества:
- в четырнадцатом году волонтеры заходили в министерства, добровольцы становились армией, активисты писали реформы;
- в двадцать втором году территориальная оборона встала бок о бок с Генштабом, волонтерская логистика — рядом с государственной, и этот союз, самый чистый за четыреста лет, спас страну.
А когда острота спадает, вертикаль вновь укрепляется, связь обрывается, кабинеты закрываются, и государство снова дрейфует — иногда просто медленно, а иногда в неправильном направлении: к управляемости вместо дееспособности, к клапанам вместо лечения, к обыскам без судебного ордера у оборонных производителей и команде "на колени", которая звучит на языке оккупанта в доме человека, вооружающего нашу армию.
Государство, которое в кризис питается энергией общества, в спокойное время перестает его слышать — вот полная картина, и именно она, а не отдельные личности, повторяется при любых фамилиях.
Почему вертикаль не может быть иной, объясняет не публицистика, а математика.
Кибернетик Уильям Росс Эшби ещё в пятидесятых сформулировал закон необходимого разнообразия: система управления должна обладать внутренним разнообразием не меньшим, чем среда, которой она управляет.
Война, технологическая революция, миллионы людей в движении — среда беспрецедентной сложности; вертикаль с одной точкой принятия решений обладает разнообразием одной точки. Она не справится не потому, что в ней плохие люди, а потому, что это невозможно арифметически — и общество, которое эту арифметику почувствовало на собственной шкуре, поступило единственно рационально: нарастило собственное разнообразие и перестало ждать.
- Оно научилось собирать деньги на батальон быстрее, чем министерство согласовывает служебную записку;
- Производить дроны, на которые стоит очередь союзников, в цехах, в которые государство приходит разве что с обыском;
- Вывозить людей из-под обстрелов, достраивать школы, содержать госпитали, обучать операторов, писать программное обеспечение для артиллерии — и всё это с помощью горизонтальных сетей, в которых решения принимаются там, где есть информация, а не там, где есть должность.
Элинор Остром, единственная женщина, получившая Нобелевскую премию по экономике, всю жизнь доказывала то, во что её коллеги отказывались верить: сообщества способны самостоятельно, без государства и без приватизатора, управлять общим ресурсом, если имеют право сами устанавливать свои правила и сами следить за их соблюдением.
Украинская самоорганизация двенадцати военных лет — это, возможно, самый масштабный полевой эксперимент в подтверждение теории Остром за всё двадцать первое столетие, и меня не покидает горькая ирония: мировая наука уже удостоила это явление Нобелевской премии, а собственное государство до сих пор видит в нем прежде всего налоговую базу, поле для проверок и угрозу управляемости.
Возможно, вы заметили, что до этого места колонка опасно похожа на песню о хорошем народе и плохом государстве. Но это неправда. Разрыв в темпах развития сам по себе не является благом. Общество, которое переросло своё государство, не получает автоматически билет в лучшее будущее — оно попадает на развилку, и оба её русла мы видели этим летом собственными глазами, с разницей в несколько недель.
Первое русло — это Сихов.
Та самая горизонтальная энергия, та самая скорость самоорганизации, тот самый принцип "не ждать государства" — направлены на самосуд: толпа, опрокидывающая машину, и параллельные "трибуналы", находящие виновных быстрее следствия. Это свобода, которая занимает вакантное место арбитра, и куда ведёт этот сюжет, я уже писал — он датирован девятнадцатым годом.
Второе русло — это площади в девять утра.
Та самая энергия, направленная в определенную форму: мирный характер, которого придерживаются сами участники, картонные плакаты вместо камней, ни одной опрокинутой машины за все недели, самодисциплина, не требующая полицейского.
Историк и социолог Чарльз Тилли называл это репертуарами коллективного действия — набором форм протеста, которые общество вырабатывает, совершенствует и передает дальше, как ремесло передают из рук в руки; и на наших глазах поколение, которое впервые вышло с плакатами год назад, уже передает это ремесло следующим: где собираться, как формулировать, как не дать себя использовать, как оставаться мирными, когда рядом провоцируют.
А Джин Шарп, чьи труды о ненасильственном сопротивлении читали организаторы половины успешных революций последнего полувека, эмпирически доказал то, что звучит как парадокс: дисциплинированный отказ от насилия — не слабость и не мораль для слабых, а стратегически самое сильное оружие против вертикали, потому что оно лишает силу повода и отнимает у неё зрителей.
Сихов и площадь — это не разные общества и не разные люди. Это одна и та же сила, разделившаяся на два русла, и разница между ними — не в энергии, а в наличии берегов: правил, которые сообщество налагает на себя само, формы, которую порыв сам себе выбирает. Свобода с берегами становится движением. Свобода без берегов становится толпой.
И поэтому вопрос тридцать пятой годовщины звучит не так, как его привыкли ставить. Не "сильно ли наше общество" — на это война ответила исчерпывающе. И даже не "догонит ли государство" — ведь, по словам Гулда, оно движется лишь скачками, и ждать от него непрерывности означает не понимать его природы. Вопрос звучит так:
Можно ли превратить связь, которая до сих пор запускается только катастрофой, в постоянную связь — в контуры, по которым энергия общества поступает в государство каждый день, а не раз в десятилетие через распахнутые кризисом двери.
Ведь цикл, в котором государство слышит людей только тогда, когда горит, имеет встроенный счетчик: каждый следующий пожар должен быть больше предыдущего, чтобы двери снова открылись. А демпфер войны, который сейчас держит нас вместе, не вечен, и счета, которые предъявят после него, я уже описывал в колонке о репетиции.
Стая скворцов, с которой я начал, держится на двух вещах — простых общих правилах и доверии к ближайшим. Второе у нас уже есть, и оно завоевано такой ценой, что его не отменит ни одна вертикаль. Первое — правила, общие для стаи и для земли, над которой она летит, — ещё предстоит написать.
Об этом договоре — о том, из чего он состоит и почему именно он является истинным смыслом слова "независимость", — третья, последняя колонка.
Денис Блощинский