Малороссийский культурный реванш

Шоу-бизнес очень чувствителен к общественной конъюнктуре. Особенно та его часть, которая никогда не видела в культуре ничего, кроме рынка, популярности и заработка. Эти люди хорошо чувствуют, откуда дует ветер.

Так уже было в 2022 году. Тогда ветер дул в сторону демонстративного патриотизма.

Страна покрылась наклейками "Русский военный корабль, иди на хуй". Из динамиков звучали "Ванька-встанька", "Байрактар", "Горит, пылает техника врага". Все шутили о Чернобаевке, тракторах, тянущих российские танки, и несообразительных оккупантах.

Сами по себе песни, мемы и наклейки не были проблемой. В первые месяцы вторжения они действительно помогали людям держаться, поддерживали боевой дух и давали ощущение единства.

Но один и тот же символ может иметь совершенно разную цену.

Одно дело, когда "Русский военный корабль, иди на хуй" говорит украинский военный на острове Змеиный, глядя врагу в глаза и рискуя жизнью и свободой. И совсем другое, когда какой-то жлоб наклеивает эту фразу себе на автомобиль, но не делает ничего, чтобы приблизить победу. Не служит, не волонтерит, не делает пожертвований, не берёт на себя ответственности. Наклеил наклейку — и вроде бы уже повоевал.

Для одного это был поступок. Для другого — элемент декора.

Так сформировалась культура "бросания шапки". Война превратилась в весёлый аттракцион: россияне тупые, их техника горит, Ванька больше не встанет, ещё две-три недели — и победа. Победа неизбежна, но желательно за чужой счёт. Украинство стало модным продуктом, за который платит кто-то другой.

На этой волне в августе 2022 года Оля Полякова ритуально сожгла свой кокошник на Лысой горе. Назвала его символом русской культуры, попрощалась с прошлым и пообещала двигаться дальше уже в украинском культурном контексте. Учитывая её сегодняшние заявления, тот ритуал скорее похож на удачную адаптацию к тогдашней конъюнктуре, чем на глубокое переосмысление.

Тогда Поляковой было выгодно сжигать кокошник, а Потапу — петь о волонтерах. Но взлететь на этом не удалось.

А потом ветер изменился.

Война изматывает. Украинство имеет свою цену: оно требует усилий, принципиальности и готовности поступиться собственным комфортом. Платить эту цену готовы не все. Людей, которые ежедневно отстаивают независимость выбором языка, культуры, информационного пространства и собственного поведения, становится меньше.

На этом фоне поднимает голову Homo sovieticus — человек, который формально живёт в независимой Украине, но так и не превратился из советского человека в украинского гражданина. Независимая Украина её в целом устраивает — пока ничего от неё не требует. Но украинский культурный контекст кажется ей чужим, сложным и неудобным. Ей хочется назад: туда, где "пирышки-пупырышки", "шлёпали-шлёпки", московский юмор, русская попса и привычное малороссийское болото.

Недавно я наткнулась в Instagram на пост женщины, которая жаловалась, что ей психологически тяжело: она не может выложить фото с мужем, потому что люди сразу спрашивают, как он уехал за границу, на каких основаниях и было ли это законно.

На первый взгляд — обычная бытовая история. На самом деле — очень показательный симптом.

Флажок в профиле ещё не делает человека украинцем. Быть украинцем сегодня означает жить внутри общества, которое воюет, несет потери и поэтому задаёт неудобные вопросы: где ты был, что делал и какой ценой обеспечил себе комфорт.

Конечно, это касается не всех украинцев за рубежом и не каждого мужчины, который выехал законно. Речь идет о тех, кто обошел правила, предпочел личный комфорт вместо общей ответственности, а теперь ещё и хочет, чтобы общество не задавало вопросов.

Такие люди хотят быть украинцами, не платя за это цену украинства. Иметь паспорт, флажок в Instagram и право так называться — без обязанностей, ответственности и морального дискомфорта.

Именно для них старый малороссийский культурный контекст особенно комфортен. Он ничего не требует, ни о чём не спрашивает и ни о чём не напоминает. В нём любую ответственность можно объявить "притеснениями", любую принципиальность — "радикализмом", а любое общественное осуждение — "концлагерем".

Поэтому те, для кого украинство так и осталось наклейкой, возвращаются к заводским настройкам — и "опять скрипит потёртое седло".

Это и есть естественная аудитория Потапа, Каменских, Поляковой и всей подобной компании.

Ведь эти артисты состоялись именно там — в постсоветском малороссийском шоу-бизнесе, где обрели популярность, сформировали аудиторию и научились зарабатывать деньги. Но этот мир постепенно исчезает, а вместе с ним и спрос на них.

Конкурентоспособного украиноязычного продукта, который вернул бы им прежний статус и доходы, они не создали. Закрепиться на англоязычном или испаноязычном рынке тоже не получилось. Поэтому остается самый простой вариант: вместо того, чтобы меняться самим, стянуть украинское культурное пространство назад — туда, где они снова будут уместными, популярными и прибыльными.

И они почувствовали, что открывается окно возможностей. Общество устало. Сопротивление ослабевает. Культурный отступ уже можно продавать под видом свободы, толерантности, разнообразия и борьбы с "насильственной украинизацией", хотя за этими красивыми словами стоит тот же коммерческий интерес. Вот они и выходят с очередной версией лозунга "Свободу Анджеле Дэвис!" — теперь уже о "свободе выбора" и "концлагере".

Да, впоследствии Полякова извинилась за слово "концлагерь". Но слово здесь — наименьшая из проблем. Проблема в самой системе координат, где ответственность перед обществом подается как ограничение свободы, а требование определиться — как насилие.

По сути, это попытка малороссийского культурного реванша. Откатиться в старую Малороссию, потому что там они снова будут звездами. Вернуть себе утраченный рынок, прежние доходы и привычный комфорт за счёт культурной субъектности страны, которая воюет за само право на существование.

Сергей Мельничук