Без алиби. Ночь на Борщаговке и конец эпохи "как будто"

Территория возвращается. Часть первая

На латыни "алиби" означает "где-то". После эпохи карт, симуляций и метамодерного "как будто" человеку, государству и сообществу становится всё труднее быть где-то ещё, и ночь на Борщаговке показала это очень наглядно.

Ночь у ворот

Вечером 2 ноября в Петропавловской Борщаговке под Киевом женщина в форме медика встала на колени перед камерами телефонов у ворот частного дома. В этом доме Национальная гвардия удерживала мобилизованных и возвращенных после самовольного оставления части военных перед отправкой на учения, а женщина рассказывала о страшных травмах тех, кто находится внутри. Через несколько часов местные анонимные каналы добавили к её рассказу сорок заложников в подвале и одного погибшего, и у ворот собралась толпа: яйца, газ, маты, разбитый автобус Нацгвардии, выстрелы во дворе и четырнадцатилетний парень на заборе с камнями.

К утру эта картина начала рассыпаться: полиция сначала заявила, что пострадавших нет, а через несколько часов командующий Нацгвардией Александр Пивненко отправил в больницу четырёх своих военных.

Журналисты "Следство.Инфо" выяснили, что женщина представилась владелицей частной службы скорой помощи, которая не работает с 2023 года, а Михаил Ткач нашёл её видео, где она в начале октября призывала людей на митинг "Мы за мир в Украине". Что на самом деле происходило в доме, должны установить следователи, и гадать я не буду.

Читайте также колонку Алины Михайловой: Петропавловская Борщаговка: правда без самосуда

Где-то

Латинское alibi означает "где-то еще", "в другом месте". В суде алиби спасает, потому что доказывает, что тебя не было там, где произошло преступление, а в моральной жизни оно работает еще проще, потому что суд не нужен: достаточно убедить себя, что ты был где-то еще, даже если стоял рядом.

В ту ночь алиби было у каждого: государство отвечало безличными фразами "информация не соответствует действительности", "назначена проверка", "виновные будут нести ответственность по закону", и ни в одной из них не было человека, говорящего "я". У толпы было алиби количества: когда нас много, никто в отдельности ни за что не отвечает. У администраторов анонимных каналов было алиби пересылки, потому что они ничего не придумывали, они лишь переслали. У комментаторов была ирония, которая позволяет участвовать, якобы не участвуя.

Не-алиби в бытии

Философским понятием слово "алиби" сделал Михаил Бахтин. В 1919–1921 годах, когда ему было чуть за двадцать, он писал трактат о поступке, который так и не закончил.

В 1928 году Бахтина арестовали и сослали в Казахстан, а рукопись полвека пролежала в сыром хранилище, где её повредили крысы и вода, пока в 1972 году её не отыскали ученики философа. Впервые трактат был напечатан в 1986 году, а на украинском языке он вышел в 2019 году в журнале "Психология и общество" под названием "К философии поступка".

Основная мысль трактата: у человека нет алиби в бытии. Каждый из нас стоит на единственном и неповторимом месте, на котором, кроме него, не стоит никто, и с этого места он должен отвечать сам.

Отдельно Бахтин писал о представительстве: представитель лишь специализирует свою личную ответственность, и в политике такая специализация особенно часто убивает живое участие, в результате чего ответственность становится пустой и формальной. Такую же утрату, по Бахтину, мы переживаем каждый раз, когда в другом человеке видим представителя какого-то большого целого вместо него самого.

Мужчины за теми воротами в ту ночь почти для всех стали представителями: для толпы — "солнышками", которых нужно освобождать, для системы — сотрудниками СЗЧ, которых нужно доставить, для каналов — картинкой. И почти никто не спросил их самих, чего они хотят.

Откуда у нас столько алиби

Алиби у людей было всегда, но каждый период прошлого века добавлял к ним своё. В модерне алиби называлось планом: партия знает, государство решило, на чертеже всё правильно.

Между тем ещё в 1931 году инженер Альфред Кожибски предупреждал, что карта — это не территория. Карта полезна, пока её строение совпадает с местностью: если на правильной карте Дрезден лежит между Парижем и Варшавой, то и на земле он между ними, но ни одна карта не показывает всего. Модерн этого предупреждения не услышал: проектировщики Каховского водохранилища смотрели на казацкий Великий Луг как на пустое место на чертеже, и почти семьдесят лет мы жили на этой карте, называя её морем.

Постмодерн дал алиби более изысканное, и Жан Бодрийяр в 1981 году открыл свою книгу "Симулякры и симуляция" притчей Борхеса. Картографы империи так стремились к точности, что составили карту размером с саму империю, точка в точку, и пользоваться ею стало невозможно, потому что она просто повторяла страну в натуральную величину. Потомки её покинули, и в пустынях ещё долго валялись её лоскуты, а сама земля никуда не делась. Бодрийяр перевернул эту притчу.

У Борхеса земля пережила свою карту, а в наше время, писал Бодрийяр, карта появляется раньше территории и сама её создаёт: сначала рождаются картинка, новость или образ, а под них уже подстраиваются события и люди. Поэтому в пустыне остаются не обрывки карт, а обрывки реальности, и эту "пустыню реального", где настоящее ещё случается, но в ней уже никто не живёт, позже объяснит Нео Морфеус в "Матрице". Если территория — лишь интерпретация, то и отвечать не за что: можно бесконечно спорить о нарративах, и никто не виноват, потому что нигде ничего на самом деле не произошло.

Метамодерн попытался выйти из этой пустыни. Нидерландские исследователи культуры Тимотеус Вермюлен и Робин ван ден Аккер в 2010 году описали чувствительность, колеблющуюся между модернистской искренностью и постмодернистской иронией, как маятник, и назвали её "информированной наивностью": человек действует так, будто цель достижима, хотя знает, что может никогда к ней не прийти. Её легко узнать в фильмах Веса Андерсона или в людях, которые умеют одновременно плакать и шутить, но в этом "будто" тоже скрывалось алиби, дверь, через которую можно выйти, если станет слишком больно.

Война унесла "как будто"

Полномасштабная война оставила от этого "как будто" очень мало, потому что ракета не спрашивает, искренне ты живёшь или с иронией, а мать, которая ждёт сына из плена, не ждёт его наполовину. Итальянский философ Маурицио Феррарис назвал подобный поворот новым реализмом: после медийного популизма, войн после 11 сентября и финансового кризиса факты, как он писал, возвращаются к своим правам. Бруно Латур в книге "Где приземлиться?" сравнивал нас с пассажирами самолета, которому некуда приземлиться, потому что обещанного аэропорта глобального мира больше нет, и призывал приземляться на Землю, в конкретные места и конкретные зависимости.

Я называю это движение проще: территория возвращается, причем такой, какой она стала. Вместе с ней к нам приходит вопрос, который Бахтин задал сто лет назад: где стою я и кто отвечает с моего места.

Как работает алиби

Социальные психологи давно знают, как устроено алиби толпы. В 1968 году Джон Дарли и Бибб Латане рассадили студентов по отдельным комнатам для разговора через интерком, и посреди разговора один из собеседников, на самом деле магнитофонная запись, начинал задыхаться в эпилептическом припадке. Те, кто считал, что слышит его только он сам, обратились за помощью ещё до окончания приступа в 85 % случаев, а те, кто думал, что его слышат ещё четверо, — лишь в 31 %. Альберт Бандура позже описал этот механизм как распыление ответственности и поставил рядом с ним смещение ответственности, когда человек объясняет свой поступок приказом сверху.

Цифровой мир добавил к этим механизмам пересылку. Исследователи Массачусетского технологического института Сороуш Восуги, Деб Рой и Синан Арал проследили, как в Twitter с 2006 по 2017 год распространялись около 126 тысяч историй, и в 2018 году опубликовали вывод: ложь распространяется дальше, быстрее и шире, чем правда, а вероятность того, что её перешлют, на 70% выше.

Авторы отдельно проверили роль ботов и выяснили, что разницу между распространением правды и лжи создают люди. Поэтому фраза "я просто переслал" ничем не спасает, ведь именно из таких пересылок и складывается механизм, который за несколько часов сделал из женщины на коленях главный источник той ночи.

Алиби государства

У государства алиби обыденные, а платят за них все: безличное предложение становится алиби, когда за ним нет человека, готового поставить подпись, а опровержение, которое не доживает до утра, работает на врага лучше любой ботофермы.

Бывают и более глубокие алиби, которые тянутся годами. В течение шести лет, с 2019-го по октябрь 2025-го, в правительстве не было вице-премьера по гуманитарной политике — чиновника, ответственного за ценности, память, язык, воспитание и доверие. В начале большой войны Офис омбудсмена получил 18 жалоб на действия ТЦК, а за 2025 год — уже 6127, и глава Офиса Президента Кирилл Буданов признал, что мест, где людей держат перед отправкой, много.

Омбудсман Дмитрий Лубинец рассказывал, что о нарушениях в Белоцерковском ТЦК сначала не говорил публично, потому что Россия использует такие темы в пропаганде, а его рекомендации два месяца игнорировали, пока человек изнутри не выложил видео. Молчание "чтобы не дать врагу картинку" тоже становится алиби, причём очень опасным, потому что картинка всё равно появляется, только позже и с выстрелами.

После той ночи я услышал только одно предложение с подлежащим: командующий Нацгвардией Александр Пивненко пообещал лично контролировать расследование и обнародовать его результаты. У этого предложения нет алиби, потому что под ним стоит имя, и поэтому его стоит перечитать в начале декабря вместе с выводами следствия.

Алиби сообществ

Свои алиби есть и у сообществ. В "витамодерне", как я называю свою попытку описать время после метамодерна, я различаю сообщества комфорта и круги субъектности. Сообщество комфорта собирается вокруг общей карты, одинаковых врагов, одинаковых шуток, одинакового возмущения. Самое ценное, что она даёт человеку, заключается в освобождении от ответственности, ведь "все так думают". Круг субъектности собирается вокруг общей территории, двора, школы, общины, дела, и каждый в нём остаётся на своём месте и несёт ответственность с него. Толпа у ворот за несколько часов собралась вокруг чужой карты как сообщество комфорта в самой худшей его форме, и в ней хватало взрослых, которые должны были бы остановить парня на заборе.

Мы, люди, которые объясняют, привыкли считать объяснение разновидностью участия, хотя очень часто оно становится местом, откуда удобно смотреть: я стою над событием, разлагаю его на уровни, механизмы и концепты, и пока я это делаю, меня в нём нет.

Я ловлю себя на этом каждый раз, когда моя первая реакция на беду оказывается профессиональной, и вместо того, чтобы спросить о том, что внутри ситуации и о людях в ней, я уже рисую схему.

Что значит жить без алиби

Жить без алиби можно и без героизма: Бахтин писал, что человека обязывает его подпись под обязательством, и эту подпись каждый ставит на своём уровне.

Для государства подпись означает первое лицо: "я принял это решение", "я проверил и отвечаю". Она означает ответственность за опровержения, которые остаются правдой и на следующее утро, даже если для этого придется час промолчать. А еще — готовность честно сказать "мы ошиблись", если опровержение не выдержало проверки.

Для сообществ подпись означает возвращаться от карт к территориям: знать, кто живёт в твоём подъезде, кто из соседей служит, кто из пожилых людей остался один, у кого из близких кто-то в плену, и хотя бы раз в месяц стучать в эти двери без повода.

Для каждого из нас подпись начинается с трёх вопросов, которые я предлагаю задавать себе каждый раз, когда что-то происходит:

1. Где я сейчас, на месте события или на его карте?
2. Кто подпишет предложение, которое я собираюсь сказать или переслать?
3. Что из этого останется правдой завтра утром?

Рукопись Бахтина дошла до нас повреждённой, часть слов в ней уже не прочитать, но место про алиби уцелело.

Денис Блощинский