От редакции
По данным Центра экономической стратегии, к началу 2026 года за рубежом находилось 5,6 млн украинских беженцев, спасающихся от войны. Большинство из них нашли убежище в Европе, лишь около 5% – в США.
Для кого-то из них легальная возможность начать жизнь с чистого листа была давней мечтой, кто-то к этому никогда не стремился, но никто из них не хотел покидать Украину именно при таких обстоятельствах, как пришлось – из-за войны.
Многим из них приходится жить за границей с ощущением, что ты чужой – и для тех, кто остался под обстрелами в Украине, и для тех, кто в твоей новой стране не понимает, как это, быть под обстрелами. Ты – кот Шредингера, живущий между двумя мирами – одновременно здесь, там и нигде.
Этот текст – личная история бегства от войны его автора, которая в этом году вернулась в Украину после четырех лет в США. Но в разных формах и с разной интенсивностью нечто подобное испытывают многин из тех миллионов украинцев, которых после 24 февраля 2022 года разбросало по всему миру.
"Уехать туда, откуда не возвращаются даже в мирное время. Выжить, выстоять и… вырваться", – так она начинает свой рассказ о четырех годах жизни в изгнании в четырех главках.
2022. Крыса
Я сдрыснула. Та самая крыса, что дала дёру с корабля. Это в моих ощущениях. Предательница и ссыкло. Ехала и рыдала, что бросила Одессу, что была сильной и спокойной, как арматура, в начале и полностью разъехалась на 44 день войны. Подорвалась с космической скоростью 8 апреля. После растерзанных детей в Буче, я не могла смотреть на своих. И мысль, которая как дрель в голове, "опоздаешь, опоздаешь… и что будешь делать если не сможешь их спасти?".
Я читаю в соцсетях хроники Кати Ножевниковой из "Корпорации монстров". И понимаю, что мое место там. Там бы я была при деле, падала и умирала каждый вечер, спала и жила в одной одежде, жрала что придется и чувствовала полноту жизни. А так я сучу ногами, бегу во сне в противоположные стороны одновременно – от войны и домой, а проснувшись, покупаю гортензию на балкон. Потому что тут мне нужно заново делать дом и включать режим Гамлета – "чтоб добрым быть, я должен быть жесток"
– Мама, смотри стаканы как у нас дома!
– У нас больше нет дома. Нет стаканов. Нет семейных фотоальбомов. Забудьте. У нас есть только то, что с собой. НЕТ ДОМА. НЕТ НИЧЕГО. Эта цена твоего сна без воя сирен.
Правда сна тоже давно нет. Как только закрываешь глаза, из темноты выплывает рыба-черт – похожая на чувство вины с фонариком над пастью, чтобы подсветить все, что ты забыла. И ест тебя заживо.
Каждую ночь мы созваниваемся с подругой. Мы уехали, она – 24 февраля через час после того как началось. Просидела в машине, набитой своими и чужими детьми, больше суток в пробке на границе с Молдовой, пИсала в бутылку из-под сока.
Я – на 45 день войны. Она – в спешке, с трусами, шубой и непонятным набором всего, что вместилось в сумки. Я относительно разумно, на двух машинах с детьми и мужем, который старше возраста мобилизации.
"Ты представляешь все так делают, – говорит она. – Все женщины. Все кто уехал, до кого ты дотягиваешься звонком или сообщением. Обретя съемную квартиру, комнату или временный дом, все купили цветы. Сами. Пошли в магазин и купили". Я отвечаю: "Потому что цветы в вазе – это дом и праздник". Мы обозначаем, что остановились. Цветы, потому что они как раньше. Это маркер того, что хорошо.
Я шепотом признаюсь, что второй месяц не снимаю черный худи, в котором приехала.
Она тоже. Одежда говорит кто ты, а здесь ты – никто. Чистый лист, табула раса.
Меня пыталась развлечь местная знакомая: "Надень, ты же женщина. Ну померяй".
Я надеваю юбку и ухожу в примерочную рыдать – зачем мне юбка? Куда я в ней пойду? Я здесь никто, а дома – предательница, которая испугалась и убежала. Мои кодексы и законы летят в тартарары и я плачу в примерочной в той проклятой весенней юбочке. Я ее недостойна. Я – пустая оболочка, яйцо, шалтай-болтай, упавший со стены и закатившийся в Атлантический океан. У меня стерлось все, включая отпечатки пальцев, которые 10 минут не могли снять в аэропорту.
2023. Беременна от войны
Беженство – это как носить ребенка от насильника. Тот ужас не закончился. Он все эти месяцы продолжает быть в тебе. Ест тебя изнутри, ворочается, ты привязана к нему за пуповину.
Ты вздрагиваешь и сжимаешься от очередных обсуждений в соцсетях. Конечно, хорошо тебе, у тебя новая жизнь – так думают те, кто остался дома. Все по-честному, они правы – их бомбят, им страшно, а тебе уже нет, потому у тебя теперь есть новая жизнь. И тебя от нее тошнит по утрам. Это называется токсикоз.
Теперь у тебя только два состояния – ты или не можешь смотреть на еду, или запихиваешься.
Затыкаешь тестом, сахаром и картошкой крик, который рвется наружу. Ты теперь с клеймом, этот позор не скрыть и не вытравить. С другой стороны, Бог зачем-то именно тебя наградил этой "новой жизнью".
Новая жизнь растет в тебе и ворочается. Не дает забыть ни на минуту кто теперь ты, откуда и почему.
Тебе не стыдно жаловаться? Что ты плачешь? Тебя же не бомбят каждую ночь. Тоже мне жертва – сама поехала, никто не тянул.
Первый период адаптации в чужой стране длится около года. Точнее – 9 месяцев. Когда проходят четыре из пяти стадий горя. Когда твой стыд превратился в струп, а рыба-черт твоей вины стала почти домашним животным и тебе уже почти все равно что скажут, но до приятия ты еще не дошла.
И не вернуться домой, где на тебя будут смотреть как на шлюху. Герои – те, кто остались, а ты захотела спрятаться. Ты оправдываешься перед зеркалом в ванной – ты была слишком слабой, их было слишком много, ты пыталась сопротивляться, но оно было сильнее. А зеркало отвечает – врешь, ты просто испугалась смерти и сдалась. Ты не старалась. У тысяч получилось, у тебя – нет.
Через 9 месяцев у тебя начинаются разминочные схватки – это когда больше чем домой ты хочешь… умереть, но пока нельзя. Уехать нельзя остаться.
В каждом медучреждении тебе дают анкету по психическому здоровью. Бывает ли вам грустно? Не посещают ли вас мысли о суициде? Есть ли у вас беспричинные вспышки слез или гнева? Сколько раз в неделю вы пьете алкоголь?
У тебя джекпот – 10 из 10. Но ты пишешь везде – нет. Потому что психолог посадит тебя на таблетки, которые через пару месяцев ты не сможешь получить. Бесплатная страховка закончится, зато навсегда останется запись, что у тебя проблемы с головой.
Машем и улыбаемся, как пингвины в мультике "Мадагаскар". Как хорошо что ни одному врачу до тебя нет дела. Он даже не смотрит на тебя и не видит твой распирающий живот и опухшие глаза.
Но осталось совсем немного. Ты с надеждой и ужасом ждешь этот день, который никак не наступит, а ты уже еле волочишь ноги и задыхаешься по ночам и молишься чтобы ЭТО СКОРЕЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ.
И вот в самый неудачный момент, роды это как смерть – не бывает удачного момента, в какой-то из очередей на кассе супермаркета рождается на свет эта "новая жизнь". Ты смотришь на беспомощный орущий комок, который наконец из тебя вышел. Ты истекаешь кровью и воспоминаниями. О доме, о боли, о надругательстве, обо всем потерянном и вымазанном грязью и кровью навсегда. Но тебе легче. И в этой новой беспомощной жизни ровно половина тебя. Если не больше. Ты из себя и черного семени войны как ракушка построила это красное беспомощное существо с растопыренными руками и беззубым ртом. Оно смотрит на тебя. Это – новая жизнь беженки. Она теперь твоя и зависит только от тебя.
И ты на уровне инстинкта самки прижимаешь ее к себе и пытаешься любить несмотря ни на что. Эту новую жизнь в чужой стране, которую ты не просила и не ждала.
2024. Розовые очки
Притча про слепых и слона – это про понаехавших и Нью-Йорк.
Слепые подошли потрогать слона. Кто-то ощупал ногу, кто-то бок, кто-то дотянулся до уха, а кто-то до хвоста. Потом поделились впечатлениями. Все были правы и подрались, потому что никто не смог понять картину целиком.Я начинаю ощупывать "слона" по островам и районам. Мой первый, эталонный и определяющий – это Бруклин. Он по площади и количеству людей как четыре Одессы. Мы живем в благополучной черной части – Флэтбуш (есть еще лакшери – белая и неблагополучная черная). Пряничные домики как в сериалах и рядом старые кирпичные высотки с пожарными лестницами как в "Завтраке у Тиффани", "Привидении" и еще миллионе фильмов про "ту самую Америку".Первое, второе и постоянное ощущение, что я, вернувшись на семь часов назад и оказавшись на противоположной стороне земли, снова попала на Молдаванку, которая из нище-криминальной вдруг стала почти элитным и дорогим центром города.Мусор на асфальте, зато все собачники с кульками для какашек. Полтора миллиона забегаловок на два пластмассовых столика с мексиканской, индийской, африканской, еврейской, китайской кухней и скульптурно красивые ЗОЖники в беговых кроссовках, лавирующие между килотоннами чили и пиццами, с которых надо промокать жир.Я не знаю как передать всеобщее состояние внутренней свободы и какого-то Вавилона, где есть место всем и всему. Можно ходить в 3D ресницах, стразах и микрошортах, можно в полноценной парандже с почтовой прорезью для глаз, можно в кошерном парике, чулках и длинной юбке в сорокаградусную жару, можно в пижамных шортах, можно покрасить седину в синий и розовый полосками. Никто даже не посмотрит. В любое время суток в любом месте.
Я украдкой подглядываю и любуюсь. Например, индийской женщиной с красной точкой на лбу, бриллиантом на крыле носа, сари на восемь оборотов и "найками" последней модели из-под расшитого подола.В нашем переулке-тупике на второй день после ночного прибытия дежурный по району черный дедушка на стульчике:"О, мамми, с приездом, а ты сегодня уже получше выглядишь!".
В доме напротив вечером две культурные женщины выходят с бокалами и двумя бутылочками вина в пакетах, чтоб лишний раз не вставать. Тут же носятся толпой разноцветные дети и стучат мячом (по голове себе постучи!) под завывание соседской собаки.В этом волшебном регтайме ритм задает сабвей за бетонным забором. Этот круглосуточный тудух-тудух вообще не напрягает. Может потому, что улицы благоухают травой. Всегда. Марихуана здесь легально. Рядом огромный парк где рысачат велосипедисты и недовольные пешеходы выпрыгивают из-под колес. На светофоре у кого-то из подростков гремит колонка и посторонние дамы элегантного возраста с попой как у Ники Минаж начинают исполнять тверк, для удобства выйдя на дорогу, чтоб кормой не снести соседей. И это тоже нормально
На углу Линкольн-роуд и Флэтбуш – дорожные работы. Там постоянно стоит огромный двухметровый темнокожий парень, держит знак "стоп" и каждый раз пробивает меня до слез своей улыбкой. Он действительно искренне улыбается, потому что остановился на уровне развития пятилетнего ребенка, но его не прячут дома и не потому что black lives matter, а потому что все имеют права и могут быть нужными. И он истово отрабатывает – старательно, как хоругвь, держит знак и каждому прохожему радостно желает "have a great day". Он очень важен. Он на своем месте.
"Привет! – кричат тебе через неделю местные пацаны в золотых пластиковых цепях. – Ну шо ты? как ты?"
Шо я? Привезла в Нью-Йорк свою культуру. Сраный Ноев ковчег с биполярной качкой.
Семена моей культуры не сеются на местный асфальт. Точнее их уносит ветром, как публикацию в фейсбук-ленте – три дня и все забыли. Народ забивает гвозди и привязывает ленточки, чтоб удержаться: king of tandur, best Carribien style, Deli market
Частные дома при всей унификации украшают тоже в духе традиций. Аутентичные американские богачи из пригорода – кустами гортензий и дорогими венками, итальянцы – статуями девы Марии во дворе, а китайцы предпочитают тяжелый кладбищенский люкс – искусственные цветы неоновых расцветок и блестящие никелированно-хромированные оградки и решетки на входных дверях.
У самых преуспевающих много гранитной крошки напоказ – например, крутые ступени и столбики с шарами у входа. Поднимаясь взглядом, ждешь не крыльцо, а вертикальную кладбищенскую плиту с пескоструйным изображением мерседеса в облаках и подписью "Толяну от братвы".
Дома наших тоже сразу видны: никакого хлипкого сайдинга или неоправданно дорогого облицовочного кирпича – только штукатурка "короед".
Но есть те, кто влюбился и растворился в стране и Нью-Йорке. И как все неофиты стремятся стать самыми-самыми патриотами. Наверное, они самые счастливые.
Но ты все еще как кот Шредингера – и здесь и там, и уже/пока нигде одновременно, и пишешь в голове долгие философские тексты на тему "дао уборщицы" или "путь самурая со шваброй".
Американская стратегия успеха созвучна христианской доктрине "стучитесь и вам откроют". Активно предлагайте себя, настаивайте, навязывайтесь. Мой внутренний интроверт от таких перспектив стучит головой об стену. А отличница с задней парты продолжает тянуть вверх руку: "можно я?! Можно? Спросите меня!". И пытаться внести стопятьсотое рацпредложение по работе социального центра для пенсионеров – а давайте сделаем театр? А костюмированную фотосессию? А газету? А мастер-классы по современному искусству?
Моя жажда оптимизации как спонтанная эрекция в общественном транспорте – дело хорошее, но место и время подкачали. И всем участникам неловко.
Но есть и хорошие новости. Здесь на собеседовании нельзя спрашивать возраст у совершеннолетних. И да, ты опять никто, но зато как в 18 все возможности и пути открыты, и это реально держит на плаву.
В христианстве один из семи смертных грехов – гордыня. В маленьком переулке Флэтбуша я как драконоборец добиваю ногами свою.
И все чаще думаю что моя жизнь – это не роман, а сюжет латиноамериканской мелодрамы из 90-х. Такой прямолинейный – про бедную, но работящую провинциалку, особенно когда с метро-карты списали 2,75, сука (только не думать и не переводить в гривны!), а турникет не открылся. Я его перепрыгиваю и смеюсь над собой. Пока ты смеешься – ты выигрываешь, а мелодрамы для домохозяек продаются лучше артхауса.
2025. Гонка с препятствиями
Нью-Йорк – это рай для адреналиновых наркоманов. Доза увеличивается каждый день. Не надо прыгать с моста или покорять горы. Попробуй, покори тот сияющий остров Манхэттен за Бруклинским мостом. Да хотя бы найди съемное жилье без кредитной истории.
О, мой создатель Нью-Йорк, – я твой Франкенштейн, собранный из мешка травм эмиграции, безмозглый и безъязыкий труп прибитый к пустынному собачьему пляжу Плам Бич. Твой электрошокер из громоотвода башни Стейнвей каждый раз подрывает меня в 6 утра, в 5 утра, в 4 утра…. До нашего знакомства я не знала, что в три часа ночи можно попасть в бесконечную пробку.
Как самый безжалостный коуч, ты требуешь каждый день – выше, больше, быстрее, лучше. Я – та самая адреналиновая, ловлю твои вызовы, как собачка - мячик в Централ-парке: "Чего уставилась? Ты что, всего достигла?"
И ты снова мчишься сломя голову с болью в правом боку, как у неопытного бегуна, срывая дыхание, задыхаясь от обиды и злых слез, чтобы подорваться в 4 утра и увидеть рассветное красное солнце. Ты выхватываешь на ходу трофеи, как в тире, и отбрасываешь достигнутое в сторону, потому что на горизонте маячит новый приз.
Я никогда не знала, что могу мчать на такой скорости. Я умираю от усталости каждую ночь и дергаю ногами во сне, продолжая эту гонку с препятствиями – перепрыгиваю через страховки, правила, новые уровни, этикет, эмиграционных адвокатов, small talks и разницу между британским и американским, между востоком и западом.
Мне повезло – декораторский бизнес открывает двери и лобби, которых в жизни не увидишь из Бруклина. За первые полгода работы в ивент-агентстве я увидела больше рассветов чем за всю прошедшую жизнь и успела побывать в таких "конча-заспах", куда бы тебя в жизни не пустили. Но ты везешь праздник и воздушные шары вместе с плюшевыми мишками, цветами, качелями и поездами для десертов открывают все двери – от дома амбасадора Шанель до Сефардской синагоги.
Я растянула желудок и внутреннюю емкость мусорной едой и хрустальными амбициями. Я никогда не позволяла себе столько хотеть и никогда не успевала столько делать до знакомства с тобой, Нью-Йорк. И все равно каждый вечер, месяц и год, подводя итоги, мы оба мной недовольны: ты качаешь головой и снова достаешь шприц с иглой Крайслер билдинг. И по моим венам неоновой дорогой, нейронной сеткой разливается новый допинг, а рыба-черт радостно виляет хвостиком – ей снова перепадает сладкий кусок.
Как Пакман из видеоигры я глотаю твои бонусы и слышу звук садящейся батареи… на сколько еще меня хватит бежать с тобой рядом?
2026. На вылет
Диагноз поставил не врач, а визовый офицер под номером ХМ0205.
Когда в 50 лет узнаешь, что тебе осталось максимум полгода, ты не пускаешься во все тяжкие как в 20. Ты закрываешь дела и счета, чтобы не тянуть висяки и не создавать проблем оставшимся. Ты составляешь список, что ты хочешь увидеть на прощание. И у меня первым и наверное единственным в списке был мюзикл "Чикаго".
Отрыдав семь часов над отказом и в визе, и в продлении защиты для украинцев в США, а значит, и в праве легально работать, перепроверив тысячу раз онлайн переписку с эмиграционной службой ты понимаешь, что теперь твой муж – профессиональный электрик, который платит налоги, здесь до первой встречи с людоловами иммиграционной службы. Они перекрывают выходы метро в час пик и тормозят всех мужиков в рабочих ботинках. (Самые выгодные строители – это нелегалы, работающие за кэш). А ты слишком удачно выстроила официальный бизнес с американцами, а значит – налоговая хлопнет тебя на первом платеже после окончания срока разрешения на работу.
С приходом Трампа украинцев выдавливают из США как шелудивую собаку, которая зашла погреться в подъезд: топают, шумят – руками не трогают, но запугивают так, чтобы сама свалила.
Документов чтобы находится здесь легально больше нет. Пора двигаться дальше. Вынеся на помойку все смешные сокровища с блошиных рынков, которые ты наивно собирала как символ домашнего уюта. Все что ты можешь – свалить сама, не дожидаясь депортации.
Роман с Нью-Йорком подходит к концу, но химия между нами еще не закончилась. Правда, за все эти годы моих стараний я так и не добилась взаимности. Я живу с холодным нарциссом. Стоит нам сблизиться и он отстраняется, воткнув между моими жадными губами и своим бетонным торсом очередную бумажку со счетом. Я слишком взрослая тетка чтобы постоянно завоевывать твою любовь, мой понтовик, позер, талантище и капризный избалованный маменькин сынок.
Из хорошего – доказала даже не всем, а себе, что смогла выжить и сделать то, что не делала никогда. Подписать контракт с литагентством, написать два романа, создать декораторский бизнес с нуля и продать его за три недели. Мыть унитазы, надувать шарики, мчаться по хайвеям на новенькой машине, выжить чудом в страшной аварии, рыдать от красоты у Ниагарского водопада. Резко постареть, заработать очки и климакс, набрать двадцать килограмм жизненного опыта. Мне удалось все, кроме документов. И я уношу в себе стеклянный снежный шар с твоими небоскребами и нашим совместным фото. Я выстроила себя заново здесь как небоскреб на углу 18 й 5 авеню и могу двигаться дальше.
Здравствуй, новая жизнь через 4 года. Снова все с нуля.
P.S.
А потом ты прилетаешь в Одессу на пару дней закрыть оставшиеся дела и наконец увидеть своих. И впервые за 4 года наконец-то спишь как в детстве. И вой тревог и вздрагивающий от взрывов дом тебя не будят.
А на утро понимаешь – выжить можно везде, но ты больше никуда не поедешь.
Юлия Верба, для УП