Россия и Иран – стратегические партнеры, а не союзники: Ханна Нотте о войне, нефти и изменении баланса сил

Непосредственно перед полномасштабным вторжением России в Украину Ханна Нотте находилась в Москве на конференции. Люди праздновали "День защитника Отечества" – пили, веселились. И почти никто из тех, кто должен был бы понимать ситуацию, не верил, что большая война действительно начнется.

"Они думали, что это давление, тактика, но не реальное вторжение", – вспоминает Ханна, которая покинула Россию 23 февраля 2022 года – буквально накануне катастрофы. С тех пор эксперт, изучающая РФ, больше там не была.

Сегодня Нотте – директор Евразийской программы по нераспространению в James Martin Center for Nonproliferation Studies. Она специализируется на российской внешней политике, Ближнем Востоке и контроле над вооружениями.

Нотте годами исследует, как Россия проектирует силу за пределами своих границ. В интервью "Украинской правде" она объясняет, почему война вокруг Ирана сейчас приносит России больше выгод, чем может показаться, но одновременно несет долгосрочные риски; почему Москва и Тегеран остаются стратегическими партнерами, но не союзниками; а также как Украина неожиданно стала новым игроком на Ближнем Востоке.

– Вы исследуете российскую внешнюю политику на Ближнем Востоке. Является ли нынешняя война вокруг Ирана скорее возможностью или проблемой для России?

– Я думаю, что в краткосрочной перспективе выгоды и возможности для России преобладают над рисками. За последние примерно шесть недель (интервью было записано 15 апреля – УП) мы уже увидели несколько таких выгод. Я думаю, что важнейшим из них является восстановление способности России экспортировать нефть и рост цен на нефть.

Международное энергетическое агентство заявило накануне, что доходы России от продажи нефти в марте удвоились по сравнению с февралем. И это происходит в тот момент, когда Россия имеет рекордный бюджетный дефицит. Поэтому это очень удобный момент для России – он дает российской экономике определенное пространство для маневра.

Вторая выгода для России – это перенаправление ракет-перехватчиков для систем Patriot из Украины к союзникам США в Персидском заливе – арабским государствам Залива. Даже если война завершится уже завтра, этим странам придется восстанавливать свои запасы перехватчиков, а значит, на эти запасы будет дополнительное давление – и для Украины их останется меньше.

Третья выгода для России, я бы сказала, заключается не столько в отвлечении внимания от Украины к Ближнему Востоку – ведь, находясь в Берлине, я считаю, что европейцы остаются очень сосредоточенными на Украине даже после четырех лет войны – сколько в том, что эта война снова вызвала определенные трения в трансатлантических отношениях. Администрация Трампа недовольна европейскими союзниками НАТО из-за недостаточной поддержки в районе Ормузского пролива.

Но больше всего эта война, по моему мнению, подорвала доверие к США и демонстрирует Соединенные Штаты, или администрацию Трампа, как слабые. И это, конечно, выгодно с точки зрения Москвы.

В то же время, несмотря на все сказанное, я считаю, что для России существуют риски или вызовы, связанные с войной вокруг Ирана, которые могут проявиться в средне- и долгосрочной перспективе – в зависимости от того, как будут развиваться события.

Я бы выделила три таких риска или вызова для России.

Первый – если война затянется или произойдет дальнейшая эскалация, это может существенно затормозить глобальный экономический рост или даже вызвать мировую рецессию. Кажется, МВФ уже снизил свой прогноз глобального роста.

Поэтому хотя Россия выигрывает от высоких цен на нефть, она не выиграет в случае глобальной рецессии, ведь тогда общий спрос на российские углеводороды уменьшится.

Второй риск связан с возможными сценариями развития войны, которые могут привести к различным последствиям – от существенного ослабления Ирана из-за его фрагментации, внутренней нестабильности или повстанческого движения – вплоть до потенциальной смены режима.

Сегодня иранский режим выглядит довольно устойчивым и уверенно держится у власти, но мы все еще находимся в середине процесса и не знаем, где окажемся через три месяца. Поэтому для России существуют риски, связанные с тем, какой будет Исламская Республика через несколько недель или месяцев. И, конечно, фрагментация Ирана или даже смена режима – это очень негативные сценарии для Российской Федерации.

И наконец еще одним нежелательным следствием этой войны для России стало то, что Украина по-новому появилась на карте – как партнер для стран Ближнего Востока – так, как, возможно, раньше не воспринималась.

Мы видим, как президент Украины ведет переговоры с арабскими государствами Залива по соглашениям в сфере противодействия дронам; он был в Иордании для обсуждения сотрудничества в сфере безопасности; посетил Дамаск, чтобы встретиться с новым сирийским правительством. То есть появился новый интерес к Украине как к оборонному и экономическому партнеру – и это то, что Москве совсем не нравится.

– Насколько глубокими сейчас являются отношения между Россией и Ираном?

– Для меня Россия и Иран – это стратегические партнеры. Но не союзники.

Конечно, их оборонное сотрудничество за последние четыре года значительно углубилось. Самое яркое его проявление – это передача Ираном России технологии Shahed. В ответ Россия оказала Ирану политическую, частично экономическую и определенную военную поддержку.

Если смотреть на действия России сейчас, в рамках войны в Иране, то она оказывает гуманитарную помощь – преимущественно через Азербайджан. Также обеспечивает достаточно интенсивную политическую поддержку Ирана, особенно в Совете Безопасности ООН. Есть и военная составляющая – передача данных для наведения, предоставление оперативных рекомендаций по использованию дронов Shahed в атаках волнами. Есть также определенные свидетельства, что Россия поставляет Ирану партии дронов Shahed.

Но я не думаю, что Россия может пойти значительно дальше в поддержке Ирана в этой войне. Они не являются военными союзниками. Россия неоднократно четко заявляла, что не обязана воевать на стороне Ирана. В их соглашении о всеобъемлющем стратегическом партнерстве, подписанном в начале прошлого года, нет пункта о взаимной обороне. И мы знаем, что Россия также не вмешивалась прошлым летом во время 12-дневной войны.

Поэтому я не думаю, что они будут вмешиваться напрямую. Они также не могут поставлять Ирану высокотехнологичное оружие по двум причинам.

Во-первых – и это было проблемой все последние четыре года – у России просто нет ресурса для этого, ведь ее приоритет – Украина.

Во-вторых, Россия должна учитывать, что израильтяне, вероятно, будут наносить удары по любым российским поставкам оружия в Иран – и мы уже видели такие случаи. Две недели назад Израиль атаковал груз в Каспийском море с иранской стороны, вблизи иранского порта, который, предположительно, перевозил российские поставки в Иран. Израиль не очень это комментировал – не обвинял Россию публично, но сам груз был уничтожен.

Итак, эта война создает для России ситуацию, в которой ей приходится очень осторожно балансировать между Ираном – ее стратегическим партнером – и Израилем и арабскими государствами Залива, которые также являются партнерами России. И уже сейчас видно, что из-за этой войны снова растет напряжение в отношениях между Россией и Израилем.

Россияне жаловались, что Израиль несколько недель назад нанес удар по журналисту RT на юге Ливана, и МИД России вызвал израильского посла в Москве. Была ситуация с атакованным грузом в Каспийском море. И буквально несколько дней назад Россия направила Израилю письмо с достаточно жесткой критикой ударов вблизи Бушерской атомной электростанции.

Мне кажется, что все стороны заинтересованы в том, чтобы эти отношения не разрушились полностью, но это ситуация, которую России приходится постоянно менеджерить. И именно поэтому, как я думаю, она не будет чрезмерно усиливать поддержку Ирана.

Если вернуться к вашему вопросу – Россия и Иран являются партнерами. У них общая цель – ослабить США и их союзников в своих регионах. Они разделяют общие претензии к международной системе, которая, по их мнению, не дает им достаточного пространства для маневра.

Они будут поддерживать друг друга. Но российская поддержка Ирана – это прежде всего помощь, чтобы Иран мог удержаться – определенные способности, определенная помощь, но без прямого военного вмешательства, ведь для России приоритетом остается Украина.

– Вы упомянули отношения между Россией и Израилем. Что-то изменилось или может измениться в этих отношениях из-за этой войны?

– На мой взгляд, отношения между Россией и Израилем уже пережили взлеты и падения за последние четыре года на фоне полномасштабного вторжения.

Сначала израильтяне пытались выступить посредниками между Россией и Украиной – помните, в марте 2022 года. Они не присоединились к санкциям против России. Потом отношения несколько ухудшились, когда премьер-министром Израиля стал Яир Лапид. Он, кажется, осудил резню в Буче и в целом более открыто критиковал Россию – и это привело к определенному холоду в отношениях.

Ситуация ухудшилась после нападения ХАМАС 7 октября и на фоне войны в Газе – тогда Россия оппортунистически использовала тему Палестины в Совете Безопасности ООН, а в российских государственных медиа и заявлениях чиновников появился всплеск оппортунистического антисемитизма. Но даже на этом фоне, на самом высоком – стратегическом – уровне отношения между Россией и Израилем сохранялись.

Потому что израильтяне всегда понимали, во-первых, что Россия все еще присутствует в Сирии – и с этим нужно считаться. Канал координации действий между Израилем и Россией в Сирии оставался рабочим вплоть до 8 декабря 2024 года, когда пал режим Башара Асада. Во-вторых, Израиль всегда волновало, насколько далеко Россия может зайти в поддержке Ирана.

Поэтому с их точки зрения важно сохранять рабочий канал с Москвой, чтобы не допустить передачи Ирану высокотехнологичного оружия. И, как мне кажется, они считают эту стратегию оправданной. Если посмотреть на последние четыре года – да, Россия оказывала Ирану определенную поддержку, но не передала истребители Су-35 и не поставила современные системы ПВО.

С израильской точки зрения этот подход был правильным – и он остается важным даже в контексте нынешней войны.

Я думаю, та же логика действует и для арабских государств Залива. Они также вынуждены взаимодействовать с Россией – по тем же причинам, а также из-за дополнительных факторов: совместное участие в ОПЕК+, где нужно согласовывать уровни добычи нефти; присутствие тысяч российских компаний, в частности в ОАЭ. Есть много уровней интересов, которые связывают эти страны, и которые они вынуждены балансировать.

И последнее, что я скажу – с точки зрения всех этих стран, худший сценарий, и он не маловероятен, – это отсутствие смены режима в Иране: Исламская Республика сохраняется, нынешнее теократическое руководство остается, или же формируется вариант, в котором еще большую роль играет Корпус стражей исламской революции.

Иран будет существенно ослаблен, но режим останется у власти – и ему придется восстанавливать свою армию после этой войны. И к кому он обратится? К Китаю и России.

То есть существует будущее российско-иранского сотрудничества, которое эти страны также должны учитывать. И именно поэтому им нужны каналы связи с Москвой, чтобы обсуждать эти вопросы.

– Так вы считаете, что в будущем российско-иранские отношения станут ближе?

– Не обязательно ближе, но и не слабее. Если предположить, что режим сохранится, то, думаю, Иран станет еще более зависимым от России и Китая – по крайней мере на определенный период, ведь значительная часть иранских производственных мощностей и возможностей была уничтожена Израилем и Соединенными Штатами.

Поэтому это будет своеобразный период после – аналогия не идеальна – но после ирано-иракской войны: в 1990-х Ирану пришлось восстанавливать свой военный потенциал после 1980-х, и тогда он также обращался к России. Может возникнуть подобная ситуация, когда Ирану снова понадобятся ресурсы России и Китая для восстановления. То есть мы увидим большую зависимость Ирана от этих двух стран.

И если Иран не развалится, если он выйдет из этой войны, то докажет свою устойчивость – а также свою эффективность в противостоянии Соединенным Штатам Америки. И это будет полезно для России.

Итак, Россия безусловно будет сохранять свои связи с Исламской Республикой, ведь эти отношения дают ей рычаги влияния на других игроков на Ближнем Востоке. Поэтому я не вижу существенного сближения, но и ослабления партнерства также не ожидаю.

– По состоянию на сейчас – кто больше зависит от кого: Россия от иранских дронов или Иран от российского дипломатического "зонтика"?

– Я думаю, что Иран значительно больше зависит от России, чем наоборот. На данный момент России не нужно много от Ирана, чтобы вести войну против Украины.

Россия успешно локализовала производство Shahed и даже модернизировала эти системы – улучшила защиту от радиоэлектронной борьбы, скорость, типы боевых частей. То есть сейчас это более сложные системы, чем изначальная технология, и Россия производит их в очень больших объемах – поэтому ей больше не нужны иранские дроны.

Я также не думаю, что России нужны иранские баллистические ракеты. Сообщалось о поставках ракет Fath-360 из Ирана, но мы так и не увидели их применения на поле боя в Украине. Кроме того, мы знаем, что Россия сама производит большое количество баллистических ракет. Поэтому короткий ответ – России не нужна иранская поддержка, чтобы вести эту войну.

Я думаю, что вклад Северной Кореи уже давно превысил значение иранской поддержки для России. Это не значит, что России безразлично ослабление Ирана – они все еще могут сотрудничать в отдельных нишевых сферах, например, в разработке новых моделей дронов или других технологий – но для российских военных усилий в Украине это не является критически важным.

Зато Иран сейчас нуждается прежде всего в дипломатической поддержке России. Российское право вето в Совете Безопасности ООН важно – мы недавно видели, как Россия вместе с Китаем заблокировала резолюцию, инициированную Бахрейном и Советом сотрудничества стран Персидского залива по Ормузскому проливу, которую воспринимали как антииранскую.

Это важно для Ирана. Но в то же время я хочу отметить, что политически и дипломатически Россия в конечном итоге не является ключевым игроком в этой войне.

Президент Путин пытался позиционировать себя как посредника или как того, кто предлагает решение – как и прошлым летом во время 12-дневной войны. Но Дональд Трамп отверг эту роль. Зато Пакистан стал одним из главных посредников или фасилитаторов, а Китай сыграл определенную роль в достижении прекращения огня на прошлой неделе.

Фактически мы видим определенную дипломатическую гиперактивность России за кулисами: Сергей Лавров постоянно контактирует с партнерами в регионе, на этой неделе он находится в Китае, где также обсуждает Ближний Восток.

Но Россия на самом деле не играет ключевой роли в посредничестве или содействии переговорам с Ираном, поскольку другие игроки не хотят видеть ее за столом переговоров. То есть для Ирана она важна в Совете Безопасности, но не является центральным посредником между США и Ираном.

Если говорить о посредничестве, есть только один сценарий, в котором Россия могла бы сыграть роль – если будет достигнута договоренность по иранскому высокообогащенному урану.

Россия уже годами предлагает свое участие, и здесь есть прецедент – в рамках Совместного всеобъемлющего плана действий (JCPOA): Россия могла бы вывезти высокообогащенный уран из Ирана и переработать его в топливо. И она продолжает повторять это предложение.

Поэтому если мы когда-то перейдем к этапу ядерных переговоров и заключению соглашения, теоретически для России может быть роль – если Соединенные Штаты согласятся допустить ее к этому процессу. Но здесь есть большие вопросы.

На данный момент позиции сторон выглядят достаточно далекими: США требуют 20-летнего прекращения иранского обогащения урана, тогда как Иран предлагает пять лет.

– Существует ли сценарий, при котором Россия будет больше вовлечена в войну вокруг Ирана и отведет часть своих сил из Украины?

– Я довольно скептически отношусь к этому. Не думаю, что Россия будет вмешиваться военно.

Единственный сценарий, который я теоретически могу представить, – это если эта война приведет к затяжной внутренней нестабильности в Иране. В таком случае я допускаю определенные российские экстренные развертывания – возможно, частных военных компаний – для стабилизации режима. Но я не вижу, чтобы российская армия участвовала в боевых действиях против США или Израиля – только этот сценарий с поддержкой стабильности режима.

Но даже в таком случае это было бы очень ограниченное вмешательство. Российская армия за последние четыре года демонстрирует довольно осторожное, риск-аверсионное поведение, параллельно ведя войну против Украины. От ситуации, когда российские миротворцы фактически отошли в сторону, когда Азербайджан установил контроль над Нагорным Карабахом в сентябре 2023 года, до решения оставить режим Башара Асада в декабре 2024 года и не наращивать контингент для его поддержки, и до нежелания втягиваться в войну с Ираном прошлым летом – здесь просматривается четкий паттерн.

Россияне, похоже, понимают, что не могут позволить себе такие траты ресурсов.

Даже в тех регионах, где они действуют более наступательно – например, в Сахеле, где после неудачного мятежа Пригожина "Африканский корпус" начали разворачивать в большем количестве стран – это все равно небольшие по масштабу, низкорисковые и относительно недорогие операции. Потому что ключевой приоритет – это война против Украины.

Поэтому по всем этим причинам я считаю, что только при очень экстремальных и специфических условиях Россия могла бы сделать что-то большее для Ирана.

– Как вы считаете – это больше из-за нежелания России или из-за ее нежелания портить отношения с США?

– Эти факторы не являются взаимоисключающими. И ограниченные возможности, и политический расчет могут одновременно играть роль – и вести к одному результату.

Есть нехватка ресурсов – Россия просто не имеет возможности много помогать Ирану. Но есть и политическая логика: не провоцировать Израиль, арабские государства Залива и администрацию Трампа чрезмерно активной поддержкой Ирана.

В то же время мы видим, что Россия пока "проскакивает между каплями" – она оказывает определенную поддержку Ирану без серьезных политических последствий.

Когда представителей администрации Трампа спрашивали о том, что Россия передает Ирану данные для наводки – и Дональд Трамп, и Марко Рубио фактически отмахнулись от этого. Или как от чего-то незначительного для американских военных усилий, или, как в случае Трампа, даже как от чего-то логичного – мол, "Россия делает для Ирана то же самое, что мы делаем для Украины".

То есть пока Россия не платит политической цены за свою осторожно дозированную поддержку Ирана.

Но если она резко усилит эту поддержку – ситуация может измениться. Возможно, не со стороны администрации Трампа, но точно со стороны Израиля и государств Залива. Поэтому России приходится балансировать между этими отношениями.

– Украина стала полезной для противников Ирана. Какие перспективы этого?

– Украина действительно становится значительно важнее для арабских государств в результате этой войны. Президент Украины активно работает со странами Залива. Украина имеет уникальные возможности и опыт, которые мало кто еще может предложить в таком виде. И я очень надеюсь, что украинское правительство получает выгодные условия за то, что предлагает этим странам.

Поэтому потенциал для укрепления двусторонних отношений здесь безусловно есть.

Означает ли это, что эти страны будут готовы сокращать сотрудничество с Россией? Честно, я сомневаюсь. У них есть глубокие, многоуровневые и давние связи с Россией.

Все эти страны понимают, что Россия имеет право вето в Совете Безопасности ООН. Они воспринимают ее как великую державу. Государства Залива вынуждены взаимодействовать с Россией в рамках ОПЕК+.

Это сложная система интересов. Поэтому, скорее всего, арабские страны будут расширять сотрудничество с Украиной, но будут стараться делать это так, чтобы не раздражать Россию. И будут продолжать работать с ней.

Они смотрят шире, чем только на войну России против Украины.

Ближний Восток – это регион, который быстро меняется. Это регион в состоянии войны. И эти страны страхуются от неопределенности относительно роли и обязательств США в регионе. Они смотрят в сторону Китая, ищут других партнеров в сфере безопасности. Например, Саудовская Аравия не так давно заключила соглашение по безопасности с Пакистаном.

То есть они диверсифицируют партнерства и не хотят складывать все яйца в одну корзину. Это касается также баланса между Украиной и Россией.

– И последний вопрос – более философский: по вашему мнению, началась ли уже Третья мировая война?

– Я не рассматриваю то, что происходит в мире, как Третью мировую войну.

Мы имеем горячую войну в Европе  – и она, по моему мнению, будет продолжаться еще некоторое время. Даже если будет прекращение огня между Россией и Украиной, это не решит ключевую проблему – фундаментальное стремление России политически контролировать Украину и фактически пересмотреть европейскую архитектуру безопасности, которая сформировалась после завершения Холодной войны.

Мы также имеем войну на Ближнем Востоке, которая, на мой взгляд, является логическим продолжением событий после 7 октября – когда Израиль решил военно противостоять Ирану и "оси сопротивления", делая это постепенно и воспользовавшись моментом: ослабленные партнеры Ирана, благоприятная позиция администрации США – несколько факторов сошлись вместе.

Конечно, между этими регионами есть связи – мы уже говорили о партнерстве России и Ирана, теперь появляется сотрудничество Украины с государствами Залива. Это естественно для взаимосвязанного мира.

Но, на мой взгляд, даже с учетом партнерства России с Китаем, Северной Кореей и Ираном, которое, без преувеличения, было очень важным для российских военных усилий, мир не делится просто на лагерь России, Ирана, Китая и КНДР и "всех остальных". Мир значительно сложнее. Многие игроки балансируют между различными партнерами и центрами силы.

Я не думаю, что мы движемся к новой биполярности – демократии против автократии или условного блока CRINK ( China, Russia, Iran and North Korea) против Запада. Мы движемся к гораздо более хаотичной, сложной и неоднородной системе – которая точно не будет укладываться в простые и удобные категории.

Алина Полякова, УП