"Не хочу кормить этого волка" – фотограф и азовец Роман Закревский о чернухе, любви и красоте во время войны
"Я всегда мечтал снимать войну, – признался однажды черниговский фотограф и военный Роман Закревский. – Я просто думал, что буду где-то путешествовать по миру, в другие страны, "горячие точки". Так случилось, что война пришла сюда".
В 2023 году Закревский присоединился к "Азову", чтобы снимать войну так, как умеет — с любовью к людям и в поисках красоты там, где её, казалось бы, не должно быть.
Несмотря на усталость, потери и личные перемены этой весной Роман написал в Facebook: "Я продолжаю служить свету. А света хватит на всех. Даже если его пытаются отнять. Оно всё равно победит тьму. И в этом свете я не один. И никогда не был. И никогда не буду. Потому что свет притягивает к себе тех, кто так или иначе тянется к нему".
Своим опытом и размышлениями Закревский поделился в своей дебютной книге "Я стою в длинной очереди вместе с другими военными", презентация которой состоялась в июле в Киеве.
Журналист УП поговорил с Романом о красоте и любви, о "чернухе" и этических границах документалистов, об обращении к самим себе, миру и будущему.
"Я вижу людей красивыми"
– Роман, на обложке вашей страницы в Facebook фотография 2023 года. Где она сделана?
– В Чернигове, на выезде из города, возле Екатерининской церкви.
– На ней солнце, модный мотороллер, взрослые гуляют с ребенком, парочка сидит на траве. О чем эта фотография и почему она до сих пор на обложке?
– Она о моём родном городе, в котором я вырос, который я полностью обошёл и весь снял на камеру. Картина той жизни, к которой хотелось бы вернуться после нашей победы.
– Зачем человек берет в руки камеру? Чтобы запечатлеть реальность или убежать от нее, создать параллельный мир? Как это произошло у вас?
– Для меня — в прошлом довольно застенчивого, но непоседливого ребенка — камера была способом познания мира. Случайно сняв пару плёнок, я заинтересовался и начал практиковаться. Понял, что камера создает определенный образ человека, который её держит: если у тебя есть фотоаппарат, то ты, типа, фотограф. А если ты фотограф, то обязательно снимаешь свадьбы — это самая распространённая ассоциация, с которой я сталкивался.
Позже камера стала моим языком любви. Я очень люблю людей, вижу в них красоту. Обычно я фотографировал так, что люди узнавали себя с новой для них стороны, открывали себя заново. Самый большой кайф, когда человек говорит: "Неужели это — я? Не такой уж и страшный. Или страшная". Я думаю, эта магия происходит благодаря любви.
– Многие считают, что человек с камерой – циничный, равнодушный к тому, что происходит во время катаклизмов. Насколько глубоко вы пропускаете через себя всё, что снимаете?
– Если говорить максимально просто и в общем, то я делаю это максимально честно.
Когда шла осада Чернигова и в дом на улице Черноволапопала бомба, я понимал, что нужно идти туда, фотографировать, потому что у меня была камера. Когда пришел, просто снимал, думал только о работе: передний план, задний план, деталь, резкость, диафрагма, выдержка. Это один из таких вариантов съемки в обстановке, похожей на какое-то плохое кино.
А когда я присоединился к армии, начал ездить снимать на позиции, приходилось много общаться с бойцами, узнавать, например, как работает миномет, и прочее. Это другие обстоятельства, обстановка, в которой ты стараешься быть ближе к воинам, но не мешать им, работать с максимальным уважением к их званию.
Читайте также: "Тот, кто бежит по лезвию". Как фотограф Ристенко оказался в оккупации, стал аэроразведчиком и сменил рассветы на сумерки
"Эта фотография — крик"
– Не так давно Ефрем Лукацкий опубликовал фото погибшей семьи, которую зажало плитами разбомбленного дома в Киеве. Это вызвало острую реакцию в соцсетях, очередные дискуссии в профессиональных кругах. Как вы относитесь к понятию этики во время войны?
– Лично у меня есть правило: не навредить, ничего не нарушить. Я пришел в этот мир не для этого, а для того, чтобы творить. Если фотография может нанести какой-то вред, я не буду её показывать. Неважно, что это, даже если это некрасивая фаза лица человека, когда я делаю его портрет. Даже если эта фотография мне нравится из-за какой-то нестандартной мимики, которая вне контекста выглядит словно произведение искусства.
Эту парадигму я бы применял и к случаям съемки ужасных вещей. Я давно перестал фиксировать мрачные события, потому что не хочу кормить этого волка. В мире и без меня хватает людей, которые занимаются этим профессионально. Это совсем не моя тема.
Но когда мы спорим об этичности или неэтичности, то всё очень индивидуально, зависит от многих факторов. Если говорить совершенно честно, абстрагировавшись на мгновение от этого морального вопроса, на том фото (Лукацкого – УП) мне хотелось бы отрезать нижнюю часть кадра. Потому что её сравнивали с Герникой (картиной Пикассо – УП), а внизу фотографии было много лишнего места.
– Говорят, такие фото нужны, потому что иначе мир не узнает правду о нашей войне.
– На мой взгляд, уже достаточно было фотографий, которые показывали ужас всего происходящего. Эта фотография произвела бы больший эффект, если бы её опубликовали (впервые – УП) на какой-нибудь глобальной выставке, организованной украинскими учреждениями для того, чтобы рассказать миру об этой войне. Где-нибудь в Лувре, скажем, или где-то ещё. А когда подобное появляется в интернете на фоне всего этого хайпа, то возникают вопросы. Это очень тонкая, скользкая тема.
– На мой взгляд, эффективность таких фото немного преувеличена, потому что весь ажиотаж вокруг них, хоть и громкий, но всё равно не выходит за пределы нашего "пузыря".
– Да. Эта фотография — крик. Она кричит. Но какой это крик? Это может быть похоже на ситуацию, когда вы идёте по улице, слышите крик, но не понимаете, что происходит.
– А если часто кричать, люди могут привыкнуть к этому крику и не обращать на него внимания?
– Есть такое.
– А как у вас обстоят дела с внешним миром? Многие украинцы очень обижены на то, что нашу боль, кажется, не замечают на глобальном уровне.
– Я служу в армии, где у меня есть своё сообщество, и я не особо вникаю во все громкие новости и заявления. Конечно, до меня доходят через соцсети самые громкие из них, но я делаю то, что делаю, и всё это напрямую связано с людьми, с которыми я общаюсь и которых уважаю. Для меня ценна простая вещь — вот этот момент, когда отдаёшь человеку фотографию, которую сделал. Это очень важно и для того, кого я сфотографировал — внимание, иногда даже моё присутствие в его жизни.
Конечно, было бы здорово, если бы мои работы понемногу выходили куда-то дальше, за пределы Украины, обращались к мировой аудитории, но всему своё время. Я сейчас не пытаюсь кричать миру, "якать". Плыву, как кораблик большой флотилии. Вижу другие, знакомые, похожие корабли. Мы обмениваемся контактами, работаем, общаемся. И эта флотилия, как бы пафосно это ни звучало, направляется к победе.
Читайте также: Сойер из Русановки. История погибшего бойца "Азова", которую он запрещал рассказывать другим
"Здесь в глазах молодых горит огонь"
– Вы много говорите о красоте как таковой, но есть ли ей место на войне?
– Красота есть везде. Красиво, когда на долю секунды видишь, как с выстрелом пушки из ствола вылетает пламя. Знаете, бывает красиво, когда горит лес, даже если это опасно для позиции, на которой находишься. Природа прекрасна, несмотря на все те страшные вещи, которые человек с ней делает.
Если, опять же, есть любовь, то и красота не исчезает на войне. Если есть понимание, для чего всё это. Именно понимание нашими воинами того, ради чего они сражаются, на мой взгляд, создает пространство для красоты, которую можно увидеть, почувствовать, передать другим.
Красота — это любовь. Это момент, когда ты, остановив поток мыслей, можешь увидеть в чём-то обычном весь мир. Это тот момент, когда герой книги, кажется, "Сиддхартха" Германа Гессе смотрит на отражение в воде, видит смену множества картинок. И всё это — он.
– То есть в вашем подходе к материалу ничего не изменилось с тех пор, как вы ушли в армию?
– Да. Все, что я снимал в гражданской жизни, оказалось здесь очень кстати. Есть люди, которых я люблю, сюжеты, которые не нужно придумывать — они возникают естественным образом, имеют свою причину, идею, которую нужно просто уловить. Здесь есть красота, огонь в глазах молодых людей, адреналин, игра со смертью и ощущение полноты жизни. И все принципы, которым я следовал раньше, в армии оказались самыми востребованными. Я чувствую себя на своём месте.
– Какие снимки других фотографов 2022 года произвели на вас наибольшее впечатление? Какие из них для вас олицетворяют всё, что с нами произошло?
– Нужно упоминать... Например, фото бойца из "Азовстали". Есть ещё фотографии из Ирпеня, когда был разбомблён мост, а люди перебирались по деревянной кладке.
– Какую из ваших фотографий вы вспоминаете чаще всего?
– Все, что удалось сделать во время осады Чернигова. И ту фотографию, которую отобрали на первую полосу The New York Times. Я бы выбрал другую, но сыграл тот момент, что вот этот разрушенный дом, а через сто метров мой, в котором я вырос. Еще через сто метров, в другую сторону — подвал детской больницы, где мы прятались с семьей.
Еще был кадр с очередью из машин, когда мирные жители пытались эвакуироваться в Киев. Но у меня не получилось поместить эту очередь целиком, потому что у меня не было широкоугольного объектива.
Читайте также: Параноя и комфорт. Параллельные миры (кино)оператора дрона Ярослава Пилунского
"Застели свою постель сейчас"
– В одном из интервью 2025 года вы говорили, что света достаточно и его хватит на всех. А уже этой весной в Facebook написали: "Я словно черствый кусок мяса". Света стало меньше?
– Нет, не думаю. Первая цитата была о глобальном мироощущении, а вторая – о том внутреннем состоянии, которое возникало, когда накопилось слишком много всего. Можно это назвать стрессом, усталостью, ПТСР или чем-то ещё.
Есть вещи, которые накапливаются, накапливаются, ты их не замечаешь, а потом в какой-то момент становится тяжеловато. Тогда как раз был такой момент. Мне казалось, что я никому не нужен, не способен что-то чувствовать, все такое. Вся эта малодушная штука.
– Эти едва уловимые вещи, которые накапливаются, легче передать текстом, чем фотографией?
– Да, текст сейчас – очень удобный для меня инструмент для подобных размышлений, передачи какого-то состояния. Если бы, например, я сейчас был в основном один, без большого количества людей вокруг, то передавал бы свои эмоции, наверное, через съемку автопортретов.
К тому же тексты приходят сами собой. Не бывает так, чтобы я ставил себе задачу: "А давай садись, напиши текст!". Моя книга — результат того, что были ситуации, которых я до этого не переживал. Приходила первая мысль, я выписывал первое предложение, а дальше всё лилось само собой. Для меня это было и удивительно, и приятно. Для меня это такая себе классика или что-то в этом роде: человек на войне пишет о войне и не носит это в себе, не мучается годами.
– Вы бы отказались от своей книги, от войны как способа самореализации, если бы была такая возможность?
– Было бы здорово, если бы всего этого не было (улыбается). Я и до этого фотографировал, и мне было хорошо без войны. Если бы можно было отдать всё, что у меня есть в плане творчества, я бы это сделал.
Здесь есть интересный философский момент: я одновременно являюсь тем, кто всё это написал, и в то же время меня во всём этом нет. Это как одна двадцать пятая секунда (время открытия затвора в камере – УП). Её трудно уловить, это может сделать только фотоаппарат. Эти тексты по сравнению с человеческой жизнью в целом — это… Так что было бы здорово, если бы их не было. Может, вы с кем-нибудь поговорите, чтобы всё вернуть назад (смеётся)?
– Как-то вы назвали фотографию своим щитом и мечом, которые вы несете. Не возникает ли ощущение, что это не щит и меч, а… если не крест, то…
– Бремя? Спасибо, конечно, что вы говорите так, будто я суперглубокий человек, но мне кажется, что я поверхностен в этом плане. Я имею в виду, что вижу закономерности в человеческой природе и умею это запечатлеть. Но я точно не чувствую себя каким-то мессией. Мне просто повезло, потому что я знаю, чем хочу заниматься.
Есть природа вещей, людей, меня самого, которую я ощущаю. В какой-то момент интуитивным образом я начал искать с ней связь. И всё, что происходит со мной, — следствие этого поиска. Я воспринимаю себя частью природного круга. То, что мне дано, что я переживаю — это не мой крест, а моя возможность понять что-то об этой жизни и поделиться этим с другими. У меня, слава Богу, не такая трагическая судьба, как у многих украинских художников.
– Есть ли что-то новое, что вы поняли о жизни после 2022 года?
– Если ты хочешь что-то сделать, сделай это сейчас, потому что завтра может и не наступить. Даже в мелочах: застели свою постель сейчас, ведь не факт, что завтра будет желание это сделать.
– А что вы сделаете после победы?
– Купался бы голым в озере в Чернигове (смеется). Не знаю… Мы как-то сидели с подругой, Верой Курико, она писала статью, и я подумал, что большинству людей кажется, что после победы должно быть что-то такое пафосное. Возможно, раньше пропаганда внушала нам это — 9 мая, парады и всё такое. А на самом деле это, наверное, будет обычный день, и я почувствую победу, когда перестану испытывать постоянное напряжение.
Читайте также: Укротитель стихий. Жизнь азовца Ярослава "Фирста" от детства до гибели в Оленевке
"Останутся настоящие жемчужины"
– Эта война уже стала самой документированной из всех предыдущих. Как не потерять весь этот массив информации для будущего среди прочего контента?
– Здесь два момента. Первый: что-то действительно подлинное будет замечено и останется в той или иной форме. Есть вещи, которые невозможно контролировать или придумать. Они происходят естественным образом. И среди всего массива данных, которые сейчас накапливаются, в любом случае останется, пробьется что-то, что в будущем даст представление, картину того, что происходило во время этой войны. Об этом не стоит беспокоиться.
С другой стороны, было бы замечательно, если бы появилась организация, которая бы систематизировала и каталогизировала всё, что есть. Многие люди занимаются документированием войны, к тому же у самих военных очень много материала, снятого на те самые "гоупрошки" (портативные экшн-камеры – УП). По сути, об этом уже нужно думать.
Я уверен, что кто-то уже пытается что-то создать в этом плане. Но нужно, чтобы этим занимались не только одинокие активисты. Хотя, как показывает практика, например, в моём Чернигове: если хочешь пойти на классную тусовку, нужно организовать её самостоятельно (улыбается). Так и здесь: если кто-то хочет, чтобы память об этой войне имела как можно более широкий размах, нужно объединяться, создавать для этого возможности.
– Вам не кажется, что фотография как жанр уступает коротким видео и мемам?
– Мемы – это вообще отдельный способ общения, отдельный язык. Среди моих коллег много молодых людей, для которых мемы – способ коммуникации. Мне здесь сложно, потому что я не в курсе контекстов. Речь идет об ещё одном способе передачи информации.
Если тот или иной формат передает по-настоящему глубокий смысл, то он никуда не исчезнет. Мне неинтересно то, что создают просто для того, чтобы убить время. Мне не нужно чужое. Видели такую картинку? Сидит Сигурни Уивер (актриса, снималась в фильмах "Чужой" – УП), поворачивается, а там он (чудовище – УП), и говорит: "Мне чужого не нужно" (смеется).
У нас в корпусе недавно вышел ролик, как человек снимает на одноразовый пленочный фотоаппарат – вот вам и о фотографии. Многие из тех, с кем я пересекался, говорят: "О, какая у тебя камера. А у меня — такая". Искренность и честность, присущие таким людям, так или иначе найдут отражение в том, что они делают. И даже в этом бесконечном потоке информации останутся настоящие жемчужины.
У меня на этот случай есть небольшая заметка. Если взять работы какого-нибудь известного фотографа, все, что он снял за свою жизнь, и сложить каждую из этих долей секунды, то получится, грубо говоря, полторы минуты. То же самое и с фотографией — проходит много времени, всё лишнее исчезает, а остаётся самое главное.
– У вас много черно-белых фотографий, снятых на пленку. Почему? Потому что мир сейчас без полутонов и в нём всё однозначно?
– На самом деле, это дань какой-то традиции. Когда пришло осознание, что я могу снова снимать на пленку, на средний формат, то где-то возникла мысль, что кадры прошлых войн – в основном черно-белые.
– Так легче подчеркнуть эпичность, историчность того, что сейчас происходит?
– Во-первых, я думал, что их можно напечатать на ручных принтерах, а не цифровым способом. Я думал, что у меня будет архив, который я смогу потом распечатать. А второй момент — корыстный, потому что чёрно-белая плёнка дешевше цветной, и можно сделать больше кадров. Одна цветная пленка — это две "чебешные" пленки.
Потом я подумал, что было бы классно снимать всё это в цвете. Цвет я люблю, я всегда в основном снимал в цвете. Да – "чебешная" фотография как-то по-своему работает, она драматична. Но в первую очередь мне нравится, что это – традиция, по крайней мере, в моем восприятии.
– Есть ли что-то, что вас, человека, родившегося на границе с РФ, удивило в россиянах после 2022 года?
– Я впервые увидел их пленных, когда мы снимали для канала бригаду "Азов". Услышал истории о том, как они убивали своих и всё остальное. Видел их рядом… У меня мелькнула мысль, что можно сделать их портреты. Но я сразу понял, что не хочу фотографировать этих, извините, п*даров на камеру, на которую я снимаю азовцев. Настолько примитивных существ, как те российские военные, я не видел. Это такая чернуха, просто бред! Это какой-то совершенно другой мир, просто жесть!
– Даже капли красоты там нет?
– Они персонажи, понимаете. Если бы я был драматургом, то там — непаханое поле. Но это вне моих интересов и взглядов на жизнь. По сути, неудивительно, что они творят то, что творят. Что они именно такие. Здесь какой-то кармический, накопительный эффект той системы, в которой они всегда жили.
– Позволю себе задать банальный и не совсем уместный вопрос, ведь война продолжается: к чему бы вы хотели вернуться после её окончания?
– Блин, ну это сложный вопрос, хотя и банальный (пауза). Прежде всего я хотел бы вернуться домой. Я говорю не о географии, а об ощущении дома, оно очень многогранно.
Если говорить о профессии, то я хотел бы создать студию, куда люди могли бы приходить просто сфотографироваться. Где я мог бы воплощать свой нынешний опыт, заниматься искусством. Мне вспоминается Судек (чешский фотограф – УП), который потерял руку на Первой мировой. У него была студия после этого, и он продолжал работать.
Примерно так я себе всё это представляю.
Евгений Руденко – УП