Образование под российской оккупацией

В марте 2025 года я посетил Николаев и другие населённые пункты вблизи Херсона, пострадавшие от российской оккупации. Я взял интервью у десятков учителей, директоров школ и руководителей образовательных учреждений, переживших оккупацию в разных регионах Украины. Их истории помогают понять, почему образование стало одним из главных полей борьбы в этой войне.

С начала полномасштабного вторжения России в Украину в феврале 2022 года школы и университеты стали одними из главных целей российских оккупационных властей на захваченных территориях.

В течение последних двух лет я вместе с исследовательницей Габриэлой Лоттой и исследователем Михаилом Гончаром изучал влияние российской оккупации на учителей и других работников образования. Исследование было проведено при поддержке Resilient Ukraine и легло в основу научной статьи, недавно опубликованной в журнале издательства Oxford University Press.

Образование как поле борьбы в условиях российской оккупации

Образовательные учреждения играют ключевую роль в жизни любого сообщества. Они не только передают знания, но и способствуют сохранению коллективной памяти, культуры и национальной идентичности. Осознавая это, российские власти пытались установить контроль над школами и университетами уже в первые месяцы оккупации.

Цель заключалась не только в создании видимости административной нормальности. Контроль над образованием должен был помочь закрепить новый политический порядок, легитимизировать оккупацию и продвигать русификацию местного населения. Убедить взрослых украинцев в том, что они являются русскими, непросто. Зато дети и подростки, чья политическая и национальная идентичность ещё формируется и которые из-за этого особенно уязвимы, с точки зрения оккупантов могут быть гораздо более лёгкой мишенью.

Последствия этой политики быстро стали заметны. В школах, контролируемых Россией, украинских детей заставляли регулярно петь российский гимн, участвовать в церемониях с российскими флагами, смотреть выступления Владимира Путина и слушать лекции военных. Во многих случаях также вводились военно-патриотические мероприятия для детей и подростков. Важную работу по документированию этих изменений проводит Центр гражданского просвещения "Альменда".

В то же время украинский язык был резко сокращён или исключён из большей части учебной программы, так же как и темы, связанные с украинской историей и культурой. Вместо этого ученикам навязывали нарративы, соответствующие официальной пропаганде Кремля.

Культурный геноцид и политика российской оккупации

Именно в этом контексте понятие культурного геноцида приобретает особое значение. На фоне ужасов Второй мировой войны Рафаэль Лемкин, автор концепции геноцида, определял его как скоординированный план действий, направленный на уничтожение группы как таковой. Хотя впоследствии этот термин стали в первую очередь ассоциировать с физическим истреблением, Лемкин подчеркивал, что разрушение группы может происходить и через культурные механизмы. Среди них были контроль над образованием, подавление языка и замена институтов, ответственных за воспроизводство коллективной идентичности.

Важное место в его размышлениях об уничтожении национальных сообществ занимало также принудительное перемещение детей из одной группы в другую — практика, которую мы наблюдаем и сегодня в виде депортации украинских детей в Россию.

По мнению Лемкина, геноцид состоит из двух взаимосвязанных этапов: разрушение национальных основ угнетаемой группы и навязывание национальных основ группы-угнетателя. Эта концепция представляется особенно уместной для анализа политики, которую Россия проводит на оккупированных территориях Украины.

Официальная риторика Кремля лишь усиливает такое толкование. Владимир Путин и другие представители российского режима неоднократно заявляли, что Украина является искусственным государством, а россияне и украинцы якобы составляют "один народ", разделённый из-за того, что они называют историческими ошибками. Эти идеи не остались лишь политическими лозунгами. Они были непосредственно воплощены в образовательной политике оккупационных властей.

Пока украинские школы, особенно вблизи линии фронта, быстро переходили на дистанционное обучение, чтобы обеспечить безопасность учеников и учителей, российские власти часто настаивали на возобновлении очного обучения даже в районах, расположенных вблизи зоны боевых действий. Целью было усиление контроля над местными общинами и внедрение новой системы образования, несмотря на высокие риски для детей и подростков.

За пределами оккупированных территорий сотни школ, университетов и культурных учреждений были повреждены или разрушены в результате российских атак. Таким образом, война против украинского образования не ограничивалась административным захватом учебных заведений, а включала и физическое уничтожение пространств образования и культуры.

Поощрение, принуждение и русификация

Наше исследование показало, что для установления контроля над системой образования оккупационные власти одновременно использовали как поощрение, так и принуждение.

Многие опрошенные педагоги рассказывали об обещаниях более высоких зарплат, финансовых бонусов и карьерного роста для тех, кто соглашался работать под российской администрацией. Другие описывали угрозы, задержания и различные формы запугивания в отношении тех, кто отказывался сотрудничать.

Одна директор школы рассказала, что её задержали вооружённые люди в балаклавах и доставили в импровизированное место содержания — так называемый "подвалы". По её словам, оккупанты заявили, что ей грозит многолетний срок заключения за преподавание "иностранного содержания" на "российской территории". Другой педагог описал случаи пыток и принуждения к записи публичных заявлений в поддержку России. Во многих интервью также упоминались обыски в жилых помещениях, которые проводили вооруженные военные.

Эти обстоятельства порождали глубокие моральные дилеммы. Одна директор школы рассказала, что оккупанты предупредили её: если местные учителя откажутся работать, их заменят педагоги, привезенные из России. В то же время участие во внедрении образовательной системы, направленной на русификацию населения, могло расцениваться как сотрудничество с оккупационными властями.

Несмотря на это давление, большинство педагогов в оккупированных районах отказались работать в учреждениях, контролируемых российскими властями. Некоторые из них смогли в течение нескольких месяцев продолжать получать часть своей зарплаты из Украины. Российские и украинские источники свидетельствуют, что впоследствии на оккупированные территории были направлены учителя из Российской Федерации. Такая замена местных специалистов кадрами, связанными с российским государством, является ещё одним элементом системной политики культурной и социальной трансформации оккупированных территорий.

Давление распространялось и на семьи. Оккупационные власти предлагали денежные выплаты, чтобы побудить родителей отправлять детей в русифицированные школы. В некоторых случаях родители сообщали об угрозах лишения родительских прав, если они отказывались отправлять детей в школу.

Сопротивление, коллаборационизм и дистанционная адаптация

В этих условиях мы выделили как минимум четыре стратегии, к которым прибегали педагоги: выезд с оккупированных территорий; сотрудничество с оккупационными властями под давлением, из-за личной выгоды или идеологической близости; сопротивление новому порядку; или то, что мы назвали "дистанционной адаптацией".

Сопротивление принимало различные формы. Педагоги организовывали занятия в частных домах, скрывали школьную документацию, хранили украинские учебные материалы, распределяли гуманитарную помощь, участвовали в протестах против оккупации и передавали информацию украинским властям.

В то же время такая стратегия была сопряжена с чрезвычайно высокими рисками. Даже в первые месяцы оккупации многие респонденты описывали жизнь в атмосфере страха и постоянного ощущения слежки, никогда не зная, кто может сообщить оккупационным властям об их проукраинских взглядах. Публичное использование украинского языка, демонстрация национальной символики или любые проявления украинской идентичности — в частности, в сообщениях, фотографиях или других материалах, хранящихся в личных телефонах, — могли вызвать подозрения и привести к наказанию, особенно во время проверок на блокпостах, контролируемых оккупантами.

С усилением российского аппарата безопасности на оккупированных территориях многие из таких форм сопротивления становились всё более сложными.

В этих условиях "дистанционная адаптация" стала одной из важнейших стратегий выживания украинских образовательных учреждений. Учителя и администраторы переезжали на подконтрольные Украине территории и продолжали работу школ и университетов в онлайн-формате.

Это позволило ученикам и студентам, переехавшим в другие регионы Украины, нашедшим убежище за рубежом или оставшимся на оккупированных территориях, несмотря на высокие риски, сохранять связь со своими учебными заведениями и сообществами.

В ходе нашего исследования мы посетили Херсонский государственный университет, который после перемещения в 2022 году работает в Ивано-Франковске при поддержке Прикарпатского национального университета имени Василия Стефаника, а также Мариупольский государственный университет, который в настоящее время базируется в Киеве. Несмотря на вынужденное переселение, оба университета продолжают выполнять свои академические функции и сохранять свои университетские сообщества.

Борьба за будущее Украины

Когда мы смотрим на войну только через призму военных карт, дипломатических переговоров или статистики разрушений, мы рискуем не заметить одно из её важнейших измерений — борьбу за будущее.

Идеологическая обработка украинских детей не является изолированным явлением. Она вписывается в давнюю традицию российской политики, направленной на стирание украинцев как отдельного национального сообщества. На протяжении веков эта политика принимала различные формы — от подавления украинского языка и культуры в Российской империи до преследования интеллектуальной элиты в эпоху "Расстрелянного возрождения" и массового голода, вызванного сталинским режимом во время Голодомора.

Борьба за образование на оккупированных территориях в значительной степени является борьбой за память, идентичность и преемственность украинской нации. Наше исследование показывает, что школы и университеты могут превращаться в инструменты господства и ассимиляции. Но оно также показывает, что они способны становиться пространствами сопротивления.

Несмотря на угрозы, задержания, пытки, принудительные перемещения и ежедневное давление, тысячи педагогов находили способы сохранить свои сообщества и передавать знания новым поколениям. Именно поэтому образование занимает центральное место в этой войне: оно одновременно является мишенью российской агрессии, инструментом украинского сопротивления и одним из главных полей, на которых проявляется культурный геноцид против украинцев.

Висенте Ферраро, политолог, исследователь Фонда Жетулиу Варгаса (FGV) и Центра украинских исследований Университета Сан-Паулу (Бразилия)

Данная статья обобщает основные выводы и аргументы научной статьи, опубликованной в журнале Journal of Public Administration Research and Theory (Oxford University Press). Ферраро также писал о причинах российского вторжения в Украину а также, совместно с Фелипе Фреллером, о моральных вопросах, связанных с нынешними мирными переговорами.