Серые зоны российского рекрутинга: как на войну против Украины привлекают иностранцев
В этом месяце правительство Украины приняло пакет постановлений, запускающих первый этап масштабной трансформации военной службы. Одним из ключевых решений стал план по заполнению иностранными добровольцами от тридцати до пятидесяти процентов должностей штурмовиков и пехотинцев, привлекая к их систематическому набору частные компании.
На нынешнем этапе войны это решение представляется логичным средством диверсификации источников личного состава для Сил обороны. В конце концов, при условии продуманных и этичных механизмов такой рекрутинг может стать реальной возможностью для тех, кто сам ищет вариант миграции и более высокого заработка.
Собственно, иностранцы всегда участвовали в чужих войнах. Одни ехали из убеждений, другие за деньгами, третьи оказывались на фронте против своей воли. Ни одна крупная война не обходилась без них, и российско-украинская не является исключением.
Иностранцев в свою армию не первый год привлекает и Россия, причём в гораздо больших масштабах. По данным украинского Координационного штаба, через её рекрутинг прошли не менее двадцати семи тысяч человек из более чем ста тридцати стран, и это только те, кого удалось идентифицировать.
Но такой рекрутинг является наглядным примером того, как не следует организовывать подобные процессы: в частности, из историй многих военнопленных иностранцев видно, что Россия часто использует обман и принуждение в качестве средств вербовки.
Кто и как оказывается в российской армии
Шестнадцать таких историй легли в основу отчета, подготовленного Truth Hounds совместно с Международной федерацией за права человека (FIDH) и Казахским международным бюро по правам человека на основе глубинных интервью с военнопленными, сопоставленных с открытыми источниками и документами.
Отдельные свидетельства из плена практически невозможно проверить, поэтому мы опирались на повторяющиеся закономерности и воздерживаемся от установления чьей-либо вины или заранее юридической квалификации случаев.
Эти истории не складываются в один портрет.
Кто-то подписывал контракт сознательно, понимая, что идёт воевать, и делал это ради денег или гражданства РФ, а кого-то загнали в тот же контракт под прямой угрозой жизни или здоровью.
Большинство оказалось где-то между этими полюсами, там, где согласие переплетено с обманом, долгами и суженным до предела выбором. Но какими бы разными ни были эти пути, почти все они начинались с одного и того же – уязвимостей.
Уязвимости, на которых опиралась система рекрутинга, существовали задолго до первого контакта с рекрутером, и часть из них не имеет к России никакого отношения: бедность, безработица, упадок целых отраслей экономики в странах происхождения – всё то, что годами мотивирует людей уезжать на заработки за границу.
Другие уязвимости возникают уже в самой России и касаются тех, кого вербуют на её территории. Трудовые мигранты без урегулированного статуса не имеют ни доступа к легальной работе, ни защиты от полиции, и эта незащищённость — правовая и экономическая — превращает их в особенно удобную мишень для рекрутинга. Собственно, основной механизм российского рекрутинга и заключался в инструментализации этих уязвимостей, в том, чтобы обнаружить их и превратить в рычаг влияния.
Эта механика хорошо прослеживается в историях большинства наших респондентов, хотя способы инструментализации различались от случая к случаю. Один из наших респондентов, гражданин Йемена, решил отправиться в Россию для работы в сельском хозяйстве из-за тяжелого экономического положения на родине. Вместе с соотечественниками он получил предложение о трудоустройстве на ферме, оформленное через посредническую компанию в Эфиопии, которая взяла на себя оплату проезда и виз.
Никакой фермы не оказалось, и вскоре после прибытия группу перевезли на военную базу в Мордовии, заставили подписать документы на русском языке и отправили на военную подготовку.
Другой наш респондент, гражданин Марокко в возрасте около двадцати лет, приехал в РФ учиться на врача, как и тысячи других иностранных студентов. Во время полицейской проверки его задержали якобы из-за несоответствий в регистрации. По его словам, мужчину избили, а затем отвели в отдельную комнату и положили перед ним военный контракт. Когда он отказался, ему объяснили, что он подпишет в любом случае: если не здесь, то в тюрьме, и в конце концов он подписал.
Эта история показывает, что риск заключается не только в долгах или бедности, но и в самом статусе иностранца в России, даже при условии легального пребывания.
Однако признание уязвимости не обязывает видеть в этих людях только жертв. Универсальный нарратив о жертве искажает реальность не меньше, чем ярлык "наемника" — значительная часть респондентов действовала осознанно.
Так, бывший дорожный подрядчик из Непала потерял бизнес во время пандемии и объяснял своё вступление в армию просто потребностью в деньгах. Гражданин Ганы приехал в Россию учиться, но в итоге подписал контракт, поскольку сумма, необходимая для оплаты всей учебной программы, оказалась выше ожидаемой. То есть нередко это самостоятельный выбор, сделанный в условиях, оставлявших немного приемлемых вариантов, и именно поэтому необходимо учитывать оба аспекта (и самостоятельность части решений, и уязвимость, которая их ограничивала), а не сводить человека к роли жертвы или прагматичного извлекателя выгоды.
Одно из наблюдений оказалось неожиданным и заставило нас внимательнее отнестись к вопросу о субъектности рекрутированных, ведь немало респондентов, когда речь шла о желаемой стране репатриации, отдавали предпочтение России или, по крайней мере, серьёзно рассматривали такой вариант.
Помимо очевидного объяснения, заключающегося в том, что пленные иностранцы опасаются возвращаться на родину из-за угрозы уголовного преследования за участие в конфликте на стороне другого государства, по крайней мере от нескольких респондентов мы услышали о первостепенной роли финансовой мотивации. К тому же финансовая мотивация к возвращению в Россию заметна даже среди тех, кого ввели в заблуждение относительно условий службы или кто ехал на гражданскую работу. Кроме того, это свидетельствует о недооценке собственных рисков, связанных с возвращением в Россию, когда вероятность вновь оказаться на фронте фактически не принимается во внимание, чему способствует и довольно идеализированный образ России, распространенный во многих странах происхождения этих людей.
Иностранные военнопленные между двумя правовыми режимами
Но независимо от того, как человек оказался в армии, в плену определяющим становится его юридический статус — и он в случае иностранных бойцов оказывается двойным, поскольку подчиняет их действию двух правовых режимов.
С точки зрения международного гуманитарного права эти люди в основном являются комбатантами, ведь абсолютное большинство из них входили в состав российских вооруженных сил, а значит, при захвате они получают статус военнопленных и защиту в соответствии с Третьей Женевской конвенцией. Та же самая норма определяет и порядок возвращения.
Статья 118 Конвенции предусматривает, что после завершения активных боевых действий военнопленных освобождают и репатриируют, причём в ту сторону, на стороне которой они воевали, то есть в РФ, независимо от гражданства.
Комментарий Международного комитета Красного Креста допускает отказ от такого возвращения, но только при наличии обоснованных оснований опасаться преследования. Да и действует эта возможность не раньше, чем после завершения боевых действий, а во время войны возвращение на практике привязано к логике обмена, согласованного с Россией.
Параллельный ответ предлагает международное право в области прав человека, хотя и для другого контекста. Палермский протокол, основной международный документ, защищающий жертв торговли людьми, обязывает государства содействовать возвращению таких лиц в страну происхождения. Однако он разрабатывался для мирного времени и не содержит правил для ситуаций вооруженного конфликта, где МГП остается приоритетным правовым режимом.
Человек, которого вербовали обманным путём и который одновременно является военнопленным, оказывается в правовом пробеле: два режима, каждый из которых теоретически применим к нему, просто не были разработаны для ситуации, когда они накладываются одновременно. Этот пробел пытаются восполнить в академической дискуссии: исследовательница Матильда Гиллис предлагает понятие "forced foreign fighters" и доказывает, что тех, кого ввели в заблуждение или принудили к участию в войне, следует возвращать на родину, а не в ту сторону, которой они формально служили, — впрочем, пока что это лишь аргумент в продолжающейся дискуссии. На практическом уровне устранение этого пробела потребует одновременного применения норм МГП, прав человека и законодательства о противодействии торговле людьми.
Готового механизма, который разрешал бы это противоречие, пока нет, и это видно на практике.
Иностранные бойцы остаются в украинских лагерях для военнопленных, и обмен для них крайне маловероятен, ведь он происходит по спискам, которые согласовывают Украина и Россия, а Россия вносит туда исключительно своих граждан. К тому же вопрос возможной репатриации неразрывно связан с более широким контекстом, ведь тысячи украинских граждан остаются в российском плену, и Украина имеет правовое обязательство прилагать усилия для возвращения своих граждан.
Хотя в первую очередь ответственность лежит на российском государстве как организаторе этой системы, большинство наших рекомендаций обращены не к нему, а к тем странам, из которых происходят рекрутированные, поскольку именно там система находит своих людей. В частности, мы рекомендовали этим странам научиться различать тех, кто уехал сознательно, и тех, кого ввели в заблуждение или заставили, ведь от этого различия зависит, кого преследовать, а кого защищать.
Кроме того, этим государствам следует в первую очередь заниматься вербовщиками и посредническими сетями, а не только самими бойцами, которые чаще всего являются скорее следствием этой системы, чем её звеном.
Важно также предупреждать тех, кто находится в наибольшей опасности — трудовых мигрантов и студентов, — ещё до того, как они окажутся в России. Дипломатическая активность этих государств остается неравномерной: недавний организованный Украиной визит представителей четырнадцати дипломатических миссий к месту содержания иностранных пленных свидетельствует об определенном оживлении, но большинство государств до сих пор не проявило заметной инициативы.
В заключение стоит подчеркнуть, что проблема не в самом привлечении иностранцев. Любая крупная война так или иначе приводит к тому, что стороны привлекают иностранцев, и это ещё не делает российско-украинскую войну чем-то исключительным.
Проблема в том, как именно это делает Россия, а она демонстрирует почти полный набор того, чего делать не следовало бы: в частности, выслеживает самых уязвимых людей в разных уголках мира, вводит их в заблуждение относительно того, куда и зачем они едут, а некоторых просто заставляет силой подписать контракт.
В связи с этим возникает задача, которую предыдущие войны перед правом так остро не ставили. Тех, кто попадает в украинский плен, нужно как-то разделить, отделить жертв торговли людьми от тех, кто пошел воевать сознательно, и для первых найти путь домой (если они сами этого хотят), а не обратно в Россию.
Эта задача непроста с правовой точки зрения, поскольку существующие рамки, как мы видели, не дают готового ответа, и отличить жертву от добровольца, а затем обосновать её возвращение в страну гражданства в условиях продолжающегося вооружённого конфликта придётся в значительной степени на новой, ещё не протоптанной почве.
Украина эту систему не создавала, и эти люди пришли воевать на стороне России, но когда они уже в плену, разбираться, что с ними делать дальше, приходится украинскому государству. И делать это следует, рассматривая историю каждого бойца отдельно, учитывая при этом и его субъектность, и обстоятельства, при которых происходил вербовка.
Денис Султангалиев, старший исследователь Truth Hounds