Сихов как репетиция. Что начнётся, когда война приостановится
О Львове уже написали все, и почти все — в жанре приговора. Одни судят толпу, другие — государство, третьи — обоих сразу.
Приговоры помогают выплеснуть эмоции, но ничего не объясняют.
Попробую другой жанр — разобрать это как систему. Потому что то, что произошло на Сыхове, не началось на Сыхове. И, к нашему великому сожалению, не закончится там.
Начнём с честного признания: проблема не нова. 18 августа 2015 года на брифинге в Украинском кризисном медиа-центре представитель Генерального штаба полковник Александр Правдивец подводил итоги шестой волны мобилизации: план призыва выполнен чуть более чем на 60 процентов, а количество граждан, которые после оповещения не явились в военкоматы, составило 50–55 процентов — 26,8 тысячи человек. Каждый второй.
Было возбуждено почти шесть тысяч административных и полторы тысячи уголовных дел; военных комиссаров наказывали гауптвахтой за низкие показатели; отдельные области, по словам тогдашних чиновников, "отставали" по призыву.
Замечу — это уже не 2024 год. Это 2015-й, более чем через год после президентских выборов.
Но тогда у системы был демпфер — то, что гасит пики и колебания, как амортизатор гасит удар колеса о яму.
Война была позиционной, потребность в людях ограничена, уклонение от призыва не угрожало фронту. Болезнь уже была, просто организм мог позволить себе её не лечить. И не лечила: проблему сложили в длинный ящик вместе с бумажными архивами военкоматов.
Полномасштабное вторжение не создало эту проблему. Оно сняло демпфер — и оказалось, что в ящике за семь лет ничего не изменилось.
Мобилизация — особый вид отношений между человеком и государством. Это не налог: налог платят деньгами, а здесь государство просит тело, время и, возможно, жизнь.
Политическая наука давно описала, на чём держится такое согласие. Американская исследовательница Маргарет Леви, изучавшая военный долг в демократиях от наполеоновской Франции до Вьетнама, назвала это условным согласием — contingent consent: гражданин соглашается на самую тяжёлую форму служения государству не из страха и не из чистого патриотизма, а до тех пор, пока выполняются условия договора. Этих условий, если перевести их на наш лад, три.
Первое: бремя распределено справедливо.
Служат такие же, как я — а не только те, кто не смог откупиться, спрятаться за броней или должностью.
Вторая: государство держит слово.
Сроки, ротации, возвращение — не как жест доброй воли, а как обязательство.
Третье, о чём мы говорим меньше всего, а болит это больше всего: достоинство того, кто уже заплатил.
Воин, отдавший здоровье, не должен просить о собственном протезе.
Семья погибшего не должна собирать подписи под петицией, чтобы государству не было жалко ордена.
Если цена службы — жизнь, то благодарность за неё не может быть благотворительным сбором. Это не социальная политика, а та самая конкретика договора, без которой первые два условия — лишь слова.
Мне кажется, ни у кого нет сомнений: все три условия в Украине нарушены. И нарушены задолго до перевернутой машины в Сихове:
- бронирование, ставшее рынком;
- демобилизация, законопроекты о которой годами болтаются в Раде;
- назначение откровенных "полезных идиотов", на которые нет ответов;
- коррумпированные руководители ТЦК с недвижимостью за рубежом;
- добровольцы 2014 года, которые стали заложниками собственных добродетелей и превратились в "обреченных на войну";
- эпизоды насилия со стороны всех заинтересованных сторон, за которые никто не ответил — и которые научили каждую следующую толпу, что "можно", а каждую следующую группу оповещения, что "по-другому не получится".
Когда условное согласие разрушается, его ничто не заменяет.
На его месте остаётся принуждение. А у принуждения есть простой арифметический предел: тех, кто принуждает, всегда меньше, чем тех, кого принуждают.
Социальный психолог Том Тайлер, автор классического исследования "Why People Obey the Law", показал на обширном эмпирическом материале: люди подчиняются закону не из-за страха санкций — санкций на всех никогда не хватает, — а из-за воспринимаемой справедливости процедур.
Люди спрашивают не "что со мной будет", а "честно ли со мной обращаются". Когда ответ "нет", никакое ужесточение наказаний не компенсирует утраченную легитимность. Это и есть ответ тем, кто после Сихова требует лишь жесткости: жесткость без справедливости не восстанавливает порядок — она лишь повышает цену следующего срыва.
Далее — то, что видно из реакций на событие, и это, честно говоря, тревожит меня больше, чем само событие.
За сутки вокруг Сихова развернулся полный спектр реакций: официальные заявления, задержания, параллельные "расследования" общественных кругов со своими найденными виновными и своими приведёнными в исполнение приговорами, публичные угрозы от политических организаций, горький фатализм людей в форме, которые пишут собратьям, что громких судов не будет и всё спустят на тормозах.
Присмотритесь к этому спектру внимательно. В нём нет ни одного участника — ни одного, — который верил бы, что правосудие осуществит государство. Ни те, кого мобилизуют, ни те, кто мобилизует, ни те, кто воюет.
Должность арбитра в стране фактически вакантна, и на неё уже выстроилась очередь частных претендентов — каждый со своим следствием, своим трибуналом, своей исполнительной властью.
История знает название такого устройства: атаманщина. Она бывает сетевой, устойчивой, даже героической. Она никогда не бывает правовой. И каждый самосуд — неважно, чьими руками и во имя чего он совершён — это не отклонение от такого устройства, а его строительный кирпич.
Есть и более глубокий слой, который объясняет, почему дискуссия вокруг этого невозможна. Посмотрите на язык. С одной стороны летит лексика, превращающая людей в животных и скот. С другой — стандартизированные рассказы об охотниках за людьми.
Исследователи дегуманизации — от Герберта Келмана до Дэвида Ливингстона Смита — описали этот механизм на примере самых мрачных страниц двадцатого века: функция обоих словарей одна — вывести оппонента за пределы человеческого вида, снять внутренний запрет на насилие в отношении него. Эта грамматика никогда не ограничивается словами, и мы точно знаем это не из учебников.
А под грамматикой лежит конфликт, который вовсе не юридический. Для одной части общества военная форма — реликвия: в ней хоронили братьев, её стирали матери и жёны, её запах помнят семьи, и рука гражданского, протягивающаяся, чтобы сорвать её, — кощунство без каких-либо смягчающих обстоятельств.
Для другой части та же самая форма — униформа института, от которого убегают через дорогу, и претензия на её неприкосновенность звучит как требование неприкосновенности для практик, стоящих за ней.
Это столкновение двух символических порядков вокруг одного предмета.
Стороны спорят не о фактах — они спорят о том, что для них свято. Поэтому каждое новое событие, как бы оно ни разворачивалось, не приближает взаимопонимания, а лишь поставляет обоим порядкам свежие доказательства собственной правоты.
И поэтому пора назвать проблему по имени. Имя у неё не "уклонения" и не "произвол ТЦК" — оба эти слова лишь обозначают, с какой стороны разлома стоит тот, кто говорит.
Имя — разрыв договора.
Неписанного, но базового договора между человеком и государством, который все эти годы удерживает фронт надежнее любого принуждения. Его разрывали долго, с обеих сторон, и у каждого участника есть свой счет обид, в основном справедливый.
Но сшивать придётся тоже с обеих сторон — и здесь нет симметрии: государство в этой паре сильнее, следовательно, первый стежок за ним. Не потому, что толпа права, а потому, что у толпы, в отличие от государства, нет инструментов для сшивания.
Эти инструменты известны, и ни один из них не работает отдельно.
-
Правосудие, которое судит симметрично — и тех, кто опрокинул машину, и тех, кто годами вырабатывал людей, способных её опрокинуть.
Несимметричный суд хуже, чем его отсутствие, поскольку окончательно закрепляет правило "закон для слабых". -
Обязательства вместо обещаний — не "работаем над вопросом сроков", а закон о сроках службы с датой голосования.
Не "усовершенствуем бронирование", а опубликованный перечень бронирований по отраслям, который каждый может проверить: доверие возвращает не коммуникационная кампания, а первое выполненное слово. -
Разделение функций — армия воюет с врагом, порядком внутри страны занимается полиция. И здесь нужно честно сказать то, что обычно говорят в будущем времени: норма, при которой военный применяет силу к собственному гражданину, уже сложилась — она складывалась постепенно, рейд за рейдом, автобус за автобусом.
Задача больше не в том, чтобы не допустить её. Задача в том, чтобы её демонтировать. А демонтаж нормы всегда дороже и дольше, чем её недопущение — и именно поэтому счёт идёт уже не на годы. -
И четвёртое, самое медленное — работа со смыслом службы.
Общество, в котором служба воспринимается как наказание для тех, кто не выкрутился, не наполнит армию ни одной зарплатой и ни одним контрактом.
Людей, которые переворачивали машину, не убедит ни высокая выплата, ни право выбрать должность — и это самое точное измерение глубины ямы: проблема лежит ниже денег, в слое, где человек является либо субъектом общего дела, либо ресурсом для извлечения выгоды.
И последнее — то, ради чего я вообще сел писать этот текст.
Одна из самых страшных мыслей, которые приходят мне в голову по поводу этой истории, касается не Сихова. Она касается дня, когда полномасштабное вторжение приостановится.
Сегодня демпфером, сдерживающим все наши расколы, выступает сама война: общий враг, общая угроза, общая необходимость.
Мы уже видели, что бывает, когда демпфер снимают, — 2022-й снял демпфер с болезни 2015-го, и она вышла на улицы. Пауза в войне снимет следующую.
И тогда начнётся то, к чему мы не готовимся. Будут возвращаться ветераны — со счётами справедливости, которые никто не сможет оплатить, потому что невозможно задним числом честно распределить бремя, которое уже было несправедливо несёно.
В общинах столкнутся люди, пережившие четыре принципиально разных войны: окоп, тыл, границу, оккупацию — четыре опыта, каждый со своей правдой и своим счётом перед остальными тремя. А культуры диалога, умения слушать, выдерживать две противоположные правды одновременно — мы так и не сформировали.
Война позволяет нам закрывать глаза на многое. Пауза этого не позволит.
Сихов — это не приговор и даже не диагноз.
Это генеральная репетиция, которую нам показали заранее, со всеми действующими лицами будущей драмы: разорванным договором, вакантным местом арбитра, очередью частных претендентов на это место и двумя языками, которые уже не слышат друг друга.
Репетиция ценна тем, что после неё ещё можно переписать пьесу. Мы опоздали с этой работой лет на шесть или семь. Но занавес ещё не поднялся — и время, оставшееся до него, это не пауза перед спектаклем. Это всё время, которое у нас есть.
Денис Блощинский