"Активный глагол". Пять этажей, или рассказ о том, где ведётся эта война и где её проигрывают без единого русского
Трилогия "Активный глагол" о том, из чего можно сделать победу, где она решается и где живёт война, когда её не видно. Часть 2.
В январе двадцать третьего российская ракета срезала подъезд девятиэтажки в Днепре, и вся страна увидела желтую кухню: шкафчики, стол, всё, что осталось стоять над пропастью, словно кто-то снял с дома стену, как снимают её с кукольного домика, чтобы показать, как там живут. Мы тогда смотрели на кухню. А я с тех пор думаю о самом разрезе, потому что война редко дает возможность увидеть себя со стороны, этаж за этажом, и ещё реже мы смотрим ниже того этажа, в который попала ракета.
У этой войны пять этажей, и на каждом есть своё поражение. Чем глубже этаж, тем оно тише: на конвенционном его видно из окна, на информационном от него устают, на когнитивном им гордятся, на семантическом его не замечают, на онтологическом уже некому замечать.
В предыдущей колонке я писал, из чего можно сделать победу. Здесь я хочу поразмышлять о том, где она решается. Конвенциональная война, с окопами, дронами и артиллерией, занимает лишь верхний этаж, и победа наверху может быть лишь отголоском победы внизу. Победу на каждом этаже можно описать, не сказав ни слова о победителе: достаточно посмотреть, что происходит с побеждённым. Так исчезает соблазн триумфа и появляется способ проверить себя, ведь четыре из пяти поражений можно потерпеть без единого россиянина. Приглашаю вас прогуляться сверху вниз, по лестнице, ведь лифт в этом доме не работает.
Конвенционный этаж
Конвенциональная война — единственная, в которой поражение видно из окна: чужой флаг на здании администрации, новая линия на карте, подпись под актом. И поэтому единственная, из которой можно вернуться: у побеждённого остаётся дата, а к дате всегда можно вернуться. Слово "временно" в предложении "временно оккупирована с 2014 года" только кажется канцелярским. Оно поднялось сюда с самого нижнего этажа и говорит, что тот, кто ставит дату, никуда не делся. Наша победа здесь: когда дата с таблички становится датой в учебнике.
Открытый вопрос: как долго слово "временно" держится без действия? И кто у нас отвечает за то, чтобы оно не выцвело?
Информационный этаж
Информационную войну выигрывают в тот день, когда побеждённый устаёт проверять. С тех пор он верит либо во всё, либо ни во что, и в обоих случаях делает то, чего от него ждали: бежит, когда крикнули "сдались", и сидит дома, когда сказали "всё решено без вас". Он живёт по чужим часам и называет это "быть в курсе". Исследователи RAND ещё в 2016 году описали российскую модель как пожарный шланг лжи: много каналов, большой объём, скорость, повтор и никакой необходимости в согласованности между сообщениями, ведь убеждать никто и не собирался, достаточно просто измотать. Этот уровень чаще всего проигрывают изнутри. Когда своя власть лжет "ради пользы", доверие оседает на этаж ниже, и оттуда его уже не поднимешь пресс-релизом. Наша победа здесь: когда проверять не надоело, и свой день расписываем мы сами.
Открытый вопрос: сколько раз нам солгали "ради пользы", и кто подсчитал, во что это обошлось на уровень ниже?
Когнитивный уровень
В когнитивной войне побеждённый делает то, что нужно победителю, и считает это собственным решением; ему даже оставляют гордость за самостоятельность. Путь туда всегда один и тот же: сначала он перестаёт верить соседу, потом институтам, потом собственному суждению, и когда уже не верит никому, верит тому, кто говорит увереннее. Общество, которое никому не верит, перестает быть обществом, остается толпа, а толпу можно вести.
В советской теории это называлось рефлексивным управлением: противнику подсовывают предпосылки, чтобы он "сам" пришел к нужному выводу. Рабочие посылы известны: "все воруют", "ничего от тебя не зависит", "вас сдали", фронт против тыла, те, кто уехал, против тех, кто остался. И здесь тоже бывает поражение без участия россиян: "предательство" как рефлекс на любую новость и привычка думать о себе через призму того, что с нами сделали. Каждая из этих привычек делает работу рефлексивного управления бесплатной. Этим летом общество скорректировало государство без баррикад и без казарм, и это победа на этом этаже, хотя тогда же были видны и его поражения. Наша победа здесь: когда можно не верить правительству и верить соседу, и обоим одновременно.
Открытый вопрос: кому я сам за этот год перестал верить без какой-либо причины, кроме усталости?
Семантический этаж
Семантическая война тем и отличается от всех остальных, что после неё не остаётся побеждённых. Тот, кто проиграл, не садится подписывать капитуляцию, он просто однажды утром просыпается с чужой картой в голове, ходит по ней как по своей и искренне удивляется, откуда берутся те, кто до сих пор ходит по другой. Мы знаем это состояние под собственным именем: Маланюк назвал его малороссийством, когда человек мыслит картой победителя и считает это собственной рассудительностью. "Спецоперация", "воссоединение", "денацификация", "киевский режим" работают как картография, ругательств в них меньше всего. В апреле двадцать второго РИА Новости опубликовало статью Тимофея Сергеецева о том, "что Россия должна сделать с Украиной", и там семантический уровень переведён в план мер: переименование и "перевоспитание".
Они знают то, что стоит знать и нам: чужая карта сама по себе не держится, её нужно поддерживать каждый день — школой, телевидением, церковью, топонимикой. Как только обслуживание прекращается, растёт остаток: разговор за столом, песня, бабушкино слово. С этого остатка начинались девяносто первый, две тысячи четвёртый и четырнадцатый. Статья 2021 года об "одном народе" на несколько тысяч слов сама это доказывает: о карте, которая держится без опор, столько не пишут. Поражение без русских здесь самое тихое: карта союзников, принятая как дипломатия, с её "конфликтом", "обеими сторонами", "заморозкой" и "землёй в обмен на мир". И собственный импорт: когда мы спорим с их определениями вместо того, чтобы давать свои, мы уже ходим по их карте. Наша победа здесь: когда слово "мир" в нашем языке определено нами, а их слова о нас звучат переводом.
Открытый вопрос: чьими словами написаны наши собственные стратегии и переговорные позиции? Кто в стране отвечает за словарь, которым мы будем говорить о мире?
Онтологический уровень
В онтологической войне побеждённого не бывает по другой причине: его уже некому быть. Он не убегает и не сдаётся, он растворяется: дети носят чужие имена, могилы подписаны чужими словами, и через два поколения его некому искать. Победитель получает пустое место и сам рассказывает, что там никогда никого не было. На этом этаже решается, признаешь ли ты другого субъектом, и является ли человек для государства хозяином или расходным материалом. Вопросов здесь два, и их легко спутать: существуем ли мы и ради чего мы существуем. По первому бьёт Империя. По второму бьют усталость и чужие формулы вроде "заморозки", которые наше существование не затрагивают и лишь тихо снимают вопрос, зачем оно нужно.
Империя работает здесь последовательно и давно. Статья от 12 июля 2021 года: "один народ", Украина как "анти-Россия". Обращение от 21 февраля 2022 года: Украину "создала большевистская Россия". Далее те же самые тезисы в действии: вывоз детей, за который 17 марта 2023 года Международный уголовный суд выдал ордера на арест Путина и Львова-Белова, а Конвенция о геноциде 1948 года называет передачу детей одной группы другой актом геноцида; Мариуполь; удары по энергетике как аргумент "вы не способны поддерживать собственное существование". Рафаэль Лемкин, автор самого слова "геноцид", ещё в 1953 году описал ту самую многоуровневую операцию в Украине: интеллигенция, церковь, крестьянство, расселение. Террор и текст "вас нет" здесь рисуют один и тот же аргумент разными средствами: если субъекта нельзя убедить, что его нет, его нужно сделать таким, чтобы не было кому не соглашаться.
И всё же на этом уровне Империя проигрывает структурно, и об этом стоит сказать без злорадного пафоса. Признание невозможно добиться принуждением: ещё Гегель показал, что признание, полученное от того, кого ты сам не признаёшь субъектом, ничего не стоит. Империя хочет от Украины признания тезиса "мы один народ" и умеет добиваться его только уничтожением того, кто мог бы признать. Каждый шаг к цели обесценивает саму цель. Поэтому онтологическую войну невозможно проиграть частично: пока кто-то говорит "мы есть", она продолжается. И выиграть её сам победитель не может: признание, которого он хочет, способен дать только тот, кого он для этого должен уничтожить.
Есть ещё одна вещь, которую с верхних этажей не видно. Политологи давно ломают голову над загадкой: война дорого обходится обеим сторонам, почему же соперники не договариваются заранее, сэкономив кровь и деньги? Джеймс Фирон в 1995 году свел ответы к трём:
- стороны скрывают друг от друга правду о своей силе
- не могут верить обещаниям друг друга
- предмет спора неделим.
Третий ответ он сам считал редким, поскольку почти всё на свете можно разделить, обменять или компенсировать. Онтологическая война представляет собой тот редкий случай, когда одна сторона отрицает существование другой, предметом торга становится тот, с кем нужно торговаться, и делить нечего. Поэтому формула "земля в обмен на мир" лечит не ту болезнь: она обсуждается на верхнем этаже, тогда как решается на самом нижнем. Вы же узнаете "наш" этаж, не так ли?
Но этот этаж можно проиграть изнутри, без единого танка. Онтология Империи, "человек как ресурс", проникает через практики. Через мобилизацию, которая видит план и не видит гражданина: необходимость в мобилизации вне всякого сомнения, речь идет о её форме, потому что государство, которое забирает человека без срока, без объяснения и без уважения, учит его тому же, чему учит враг. Через коррупцию как тихое "всё равно". Через привычку описывать себя как тех, с кем что-то делают. Через отношение к врагу, которое копирует врага. Наша победа здесь: когда вопрос "а вы вообще существуете?" перестают задавать, и дети не знают, что он когда-то стоял. Статья 2021 года доказывает, что он пока стоит.
Сохраняет ли государство, которое воюет за нашу субъектность вовне, субъектность человека внутри? По каким признакам мы заметим день, когда это прекратится?
Эхо в обе стороны
Этажи поддерживают друг друга снизу вверх: кто определяет, что существует, тот дает имена; кто даёт имена, тот задаёт рамки; кто задаёт рамки, тот управляет прочтением; кто управляет прочтением, тот управляет действием. Но эхо идет и обратно. Киев, который не пал в марте двадцать второго, уничтожил рамку "три дня" и тезис "не существует" быстрее, чем любой текст; флот, ушедший из Севастополя, изменил значение слова "Крым" в переговорных кабинетах. И поражение внизу тоже находит отзвук наверху: человек, с которым государство обращается как с ресурсом, отвечает на фронте уклонением и апатией. Поэтому каждое кадровое решение в армии находит отзвук на онтологическом уровне, каким бы обыденным оно ни казалось из кабинета. "Принципы" Главкома об отношении к человеку в строю, о которых я писал здесь 7 сентября , я воспринимаю как документ этого уровня.
Открытый вопрос: если каждое решение о людях в армии находит отклик на самом нижнем этаже, почему мы до сих пор обсуждаем их как административные вопросы?
Мера
Обе крайности, из которых сложена Империя, хорошо видны с этой лестницы: фанатик, знающий порядок мира и имеющий право навязать его другим, работает на онтологическом уровне; циник, для которого ничего не является правдой и всё возможно, работает на информационном. Между ними лежит позиция, которую я называю знанием незнания: моя модель неполна, но от поиска меры я не отказываюсь. Активный глагол из предыдущей колонки стоит ровно между фанатиком и циником: он ничего не обещает, ничего не отрицает и ищет дальше.
Самый сложный вопрос о мере лежит на самом нижнем уровне, и ответа на него у меня нет: требует ли наш собственный принцип признания другого субъектом признания врага субъектом? Трибунал нуждается в субъекте; тот, кого мы называем орком, виновным быть не может, потому что у него нет воли. Дегуманизация даёт врагу то, чего он добивается: отмену субъектности как категории.
Четыре утверждения, с которыми я приглашаю поспорить:
1. Победа наверху лишь отражает победу на нижних этажах.
2. Четыре поражения из пяти мы способны нанести себе сами, без участия ни одного россиянина.
3. В онтологической войне не о чём торговаться, поэтому "земля в обмен на мир" лечит не ту болезнь.
4. Дегуманизация врага отдаёт ему то, чего он добивается.
Самая большая опасность этой войны кроется там, где её хуже всего видно. Территорию можно отвоевать, город восстановить, армию перевооружить, и даже "жёлтую кухню" в Днепре когда-нибудь кто-то восстановит, с другими шкафчиками и другим столом. Гораздо сложнее (невозможно?) заметить тот день, когда мы начали называть себя чужими словами, мыслить в чужих рамках и относиться к собственному народу как к материалу, который можно потратить ради великой цели. На этом этаже не слышно взрывов. Поэтому наша победа начинается раньше, чем вопрос о границе, с утверждения: мы есть, мы сами определяем, что значит быть нами, человек здесь — субъект, а государство — форма нашей совместной жизни. Всё остальное — слова, решения, новости, оружие и линии на карте — продолжает этот ответ другими средствами.
И один вопрос я забираю с собой в следующую колонку. Если четыре из пяти поражений возможны без единого россиянина, то война живёт не только во враге. Где она живёт, когда её не видно?
Денис Блощинский, продюсер национального культурного марафона "От ранней зари"