Где живёт война. Два разрешения, которые сообщество выдает себе задолго до приказа

Трилогия "Активное глагол" о том, из чего можно сделать победу, где она решается и где живёт война, когда её не видно. Часть 3.

В Люботине под Харьковом школа ушла под землю. Художественный лицей "Дивосвіт" построил себе убежище на четыреста человек, с генератором на случай отключения электричества, собственным водоснабжением и пандусами для тех, кому трудно ходить. Наверху остаётся небо военного времени, а внизу дети учатся рисовать линии по форме и смешивать краски по замыслу. Никто из взрослых, которые копали, бетонировали и тянули туда кабель, не говорил, что это не к месту.

Я держу эту школу перед глазами с тех пор, как дописал предыдущую колонку. Там мы спускались по пяти этажам войны и на каждом, кроме верхнего, находили поражение, которое можно испытать без единого русского: устать проверять, перестать верить соседу, проснуться с чужой картой в голове, посчитать собственного человека как материал. Отсюда вытекает неудобная истина: то, из-за чего мы способны проиграть, живёт не только по ту сторону фронта.

Эта колонка о том, где живёт война, когда её не видно, и об одном вопросе, от которого, боюсь, не уйдёт никто, в том числе и я.

Где она живёт

Врачи знают вирусы, которые поселяются в нашем теле навсегда. Они годами сидят в нервных узлах без каких-либо симптомов: человек работает, растёт детей и считает себя здоровым, пока иммунитет не ослабнет от усталости или длительного страха. Тогда инфекция выходит на самое видное место, и все видят то, что всё это время жило внутри.

Война устроена точно так же. Отчёты, карты и некрологи показывают место, где она вышла наружу, а живёт она глубже — в том, как люди привыкли вести себя друг с другом задолго до первого выстрела. Носителями в этой метафоре бывают все, а болеют те, у кого иммунитет сдал.

Медицинский язык здесь имеет свои ограничения: вирус не виноват, а люди — виноваты. Поэтому всё, что я скажу о механизме, объясняет, как война становится возможной, и ни в коей мере не снимает ответственности с того, кто отдал приказ.

Это не какая-то новая мысль. Еще Фукидид отделял поводы Пелопоннесской войны, о которых кричали на площадях, от её "самой истинной причины", о которой говорили меньше всего.

Ричард Нед Лебоу проанализировал девяносто четыре войны с 1648 года и обнаружил, что чаще всего их начинали ради статуса, ради места среди тех, кого считают великими, и лишь изредка ради материальной выгоды. До самого нижнего уровня, где решается, признаешь ли ты другого субъектом, это ещё не доходит, но лестница ведёт туда: кто воюет за своё место в иерархии, тот рано или поздно решает, кто в ней вообще считается. А это решается в том, как люди смотрят друг на друга.

О том, как меняется характер этой войны, пишет в "Семи уровнях войны" Дмитрий Золотухин: порядки безопасности, время, пространство и трафик, платформы, соревнующиеся за право определять реальность.

Характер войны выделял отдельно ещё Клаузевиц: он писал, что каждая эпоха имеет свои войны, и отделял эти изменения от природы войны, которая остаётся неизменной.

В этом тексте меня больше интересует природа, и смотреть на неё я предпочитаю снизу, со стороны школы, фонда и бригады.

Два разрешения

Что же скрывается в этих нервных узлах? Я вижу там одну практику с двумя лицами: человека, которого считают ресурсом, и другого, в котором не признают субъекта. Чтобы начать войну, сообществу нужны два разрешения, и оба оно выдает себе само, задолго до приказа.

Первое позволяет тратить своих. Кристофер Блаттман, изучавший, почему соперники всё-таки доходят до перестрелки, называет эту причину одной из пяти и начинает именно с неё: власть, которая не отвечает перед теми, кто платит цену, эту цену не учитывает. Россия подписала себе это разрешение давно и превратила его в бухгалтерию. Там заключённых вербуют прямо из колоний, штурмовиков считают волнами, а выплата семье погибшего в бедных регионах превышает всё, что он заработал бы за долгие годы жизни.

Второе разрешение позволяет не видеть чужих. Мы знаем его наизусть из статьи 2021 года о "одном народе" и из текста Сергеецева, где народ, которого "нет", нужно ещё и "перевоспитать".

Эти два разрешения поддерживают друг друга. Способность видеть человека в человеке у нас одна, и тот, кто отключил её для чужих, рано или поздно не найдёт её для своих. Ещё Ханна Арендт писала, как методы, опробованные в колониях, вернулись в Европу бумерангом. Великобритания и Франция имели парламенты, суды и свободную прессу и в то же время вели войны в Кении, Алжире и Индокитае. Внутренний иммунитет сдерживал у них первое разрешение и почти ничего не делал со вторым, а впоследствии второе добралось домой. В октябре 1961 года парижская полиция бросала алжирцев в Сену посреди столицы, а методы допросов, отработанные в Кении и Адене, в 1971 году применили в Северной Ирландии к собственным гражданам.

Иммунитет

Если носителями бывают все, то здоровых от больных отличает работа иммунитета. Антрополог Дуглас Фрай вместе с коллегами изучал "системы мира" — соседние общества, которые годами не воюют друг с другом. Шестнадцать таких систем, от Лиги ирокезов и швейцарских кантонов до Европейского Союза, они сравнили с тридцатью случайными группами обществ, где мир между соседями не сложился. Сильнее всего первые отличались нормами невмешательства в военные конфликты, далее шли ритуалы, ценности и взаимозависимость в вопросах безопасности: всё то, что укоренилось в сознании и привычках дольше, чем любой договор.

Фрай наблюдал за соседями, и главный вывод, который следует из его работы, звучит так: мир держится на привычках, которым можно научиться. Я предлагаю заглянуть внутрь, туда, где этим привычкам учат (или отучают) каждый день. Для этого у меня есть пять проверок, которые можно применить к школе, бригаде, фонду, городскому совету и государству. Ответ на каждую будет "да" или "нет", без "в процессе".

1. Может ли человек здесь что-то изменить, не спрашивая разрешения у того, кому это невыгодно? В Иванкове после деоккупации кто-то заметил, что часть людей не может дойти до штаба за помощью, и помощь начали развозить по домам.
2. Можно ли здесь сообщить плохую новость и не стать за это виновным? Об аварии в Чернобыле в 1986 году мир узнал из тревоги на шведской АЭС "Форсмарк", расположенной за тысячу с лишним километров. Это произошло раньше, чем Москва признала её вслух.
3. Рассматривают ли здесь собственные ошибки так же внимательно, как чужие? В "Хартии", по словам её командира, разбор действий сначала прижился у инструкторов и в штабе, а в подразделениях приживался с трудом, потому что приказом не научишь людей говорить о собственных ошибках.
4. Можно ли здесь обжаловать решение властей, и выиграл ли кто-нибудь когда-нибудь? Летом 2025 года закон, лишавший независимости НАБУ и САП, переписали через девять дней после того, как люди вышли на улицы с плакатами.
5. Есть ли у человека здесь будущее, о котором он мог бы рассказать ребенку? Дети, которые сегодня растут за границей, ответят на этот вопрос выбором, куда возвращаться.

Ответы стоит записать и вернуться к ним через полгода. Там, где "нет" стало больше, тихо закрадывается первое разрешение.

Где вырабатывается иммунитет

Никто не рождается с умением сказать "так не работает", проверить новость, оспорить решение или увидеть человека в чужом. Всё это вырабатывается, как лимфоциты в костном мозге: в семье и школе, в книге и песне, в театральном зале, где ты два часа живёшь чужой жизнью и выходишь оттуда чуть шире. Культурой я называю место, где формируется человек и которое человек каждый день достраивает.

Поэтому фраза "не ко времени", которой во время войны встречают каждую строку бюджета на школу, музей или библиотеку, выдаёт того, кто смотрит на сыпь и не видит узла. Враг здесь, к сожалению, ни разу не ошибается: согласно отчетам Управления ООН по правам человека, на оккупированных территориях он начинает со школьных программ и изъятия украинских книг. Он наполняет жесткой пропагандой свою дошкольную и школьную систему образования и в первую очередь заботится об образовательных системах захваченных территорий. Кто в первую очередь меняет учебник, тот хорошо знает, где лежит подводная часть войны.

Но культура сама по себе никого не вакцинирует. Джордж Стайнер напомнил, что человек способен вечером читать Гете и играть Шуберта, а утром идти на работу в Аушвиц, и в России сегодня хватает консерваторий и театров, которые работают на инфекцию.

Вакцинирует культура, обладающая свободным голосом, способным сказать неудобное и власти, и меценату, и автору этой колонки, и расширяющая круг тех, в ком мы видим человека. Наряду с тем, что этот круг расширяет, в нашей военной культуре хватает того, что его сужает: песен, где противник — лишь зверь, стендапа о "ждунах", мемов о тех, кто уехал. Я понимаю, откуда это берётся, и всё равно должен спросить, проходим ли мы эту проверку, ведь Германия Гете её не прошла.

Я двадцать пять лет зарабатываю на событиях и культуре, поэтому в этом разговоре у меня есть личный интерес, и поэтому скажу то, что неудобно для моих коллег. Культура обладает иммунитетом до тех пор, пока её не превратили в орудие. Песня, спектакль или фестиваль могут собрать средства на дроны, и это хорошо. Но когда мы оправдываем их только этим, мы поступаем с ними так же, как первое разрешение поступает с человеком: измеряем тем, сколько из них можно взять.

Стадии

Если носителем этого смертельного вируса бывает каждое сообщество, то честный разговор требует шкалы, одной для всех. На ранней стадии появляются симптомы, и тело на них реагирует. Этим летом, когда люди с плакатами во второй раз за два года вышли на площади, а страна в состоянии войны восстановила собственное государство без баррикад, мы видели иммунный ответ в чистом виде. На поздней стадии инфекция захватывает сам иммунитет: суд, школа, церковь и СМИ, которые должны были бы защищать человека от того, чтобы его считали ресурсом, обслуживают этот подсчёт.

Помните, как в декабре 2021 года, за два месяца до вторжения, российский суд ликвидировал "Мемориал", который более тридцати лет вел учет того, что государство сделало со своими людьми. Вот так организм отключил одну из последних клеток, помнивших, как распознавать болезнь.

Ремиссия

Излечима ли поздняя стадия? Слово "неизлечимая" я принципиально не хочу употреблять. Назвать нацию неизлечимой означает сказать, что её люди не могут по-другому, а того, кто не может по-другому, невозможно судить. История отвечает точнее: из поздней стадии выходили, но никто не выходил сам.

Германии после 1945 года понадобились полное поражение, оккупация, Нюрнберг, чужие деньги на восстановление и ещё целое поколение, прежде чем дети начали спрашивать родителей, что те делали во время войны. Поражение/ответственность/помощь извне и десятилетия: более короткого рецепта из современной истории западного мира я не знаю. Повторить немецкий путь с ядерной державой невозможно, и я не знаю, как будет выглядеть его версия для России. Знаю лишь, что без какой-либо из этих составляющих она не сработает.

1991 год в этой оптике выглядит как ремиссия без лечения. Империя распалась без поражения, без люстрации, без трибунала и без разговоров о том, что она делала с порабощёнными народами. Симптомы исчезли, мир с облегчением выдохнул, а вирус ушел в узлы и вернулся уже через год в Приднестровье, через три года в Чечне, через семнадцать — в Грузии, через двадцать три — к нам.

Поэтому перемирие без поражения и ответственности станет ещё одной ремиссией, и следующий всплеск инфекции придётся уже на долю наших детей. Формула "земля в обмен на мир", о которой я писал в предыдущей колонке, предлагает мазь от сыпи тому, у кого больные нервы.

В этом рецепте есть тонкость, которая возвращает на самый нижний этаж. Поражение, трибунал и помощь можно принести извне, покаяние принести невозможно. Как и признание, его не добиваются принуждением, оно должно вырасти в самом больном, по его собственной воле, а эту волю, способность человека сказать "это сделал я", империя уничтожала в своих людях веками.

Зеркало

Теперь самое неприятное, ради чего я спускался по всей этой лестнице.

Между теми, кто напал, и теми, кто защищается, разница абсолютная, и ничто в этой главе её не уменьшает. Однако инфекция не спрашивает, кто прав. Война с носителем заразна: чтобы выстоять против государства, которое тратит людей волнами, очень хочется начать считать своих точно так же, а чтобы выдержать ненависть, проще перестать видеть человека напротив. По той же шкале мы находимся на ранней стадии, и оба разрешения уже выписываем себе, пока что мелким шрифтом.

Первый заметен в речи и на практике: "человеческий ресурс" в официальных документах, микроавтобус вместо повестки, бессрочная служба, из которой человек не знает, когда вернётся, и постепенно перестаёт спрашивать. Второй заметен ещё лучше, потому что он давно развернулся внутрь.

"Уклонист" звучит как диагноз, хотя за ним часто стоит обстоятельство, о котором никто не спросил. "Ждунами" называют всех, кто остался под оккупацией. "Уехали — так и не возвращайтесь". "А почему он по-русски?" — говорят о солдате, который сегодня держит позицию. Каждое из этих слов в малом масштабе делает то же самое, что статья об "одном народе" делает в большом: выводит часть людей за пределы тех, кого мы готовы видеть субъектом.

У нас об этом ещё можно написать колонку, выйти с плакатом, выиграть суд у государства. Этот иммунитет работает, пока им пользуются, и никто не обещал, что он вечен.

Отсюда моё самое жёсткое утверждение: мы можем победить Россию на верхнем этаже и принести с войны домой оба разрешения в кармане. Тогда наши дети унаследуют страну, которая выстояла против империи и по привычке начала вести себя со своими людьми по-имперски.

Мир тоже глагол

В первой колонке я писал, что "победим" в нашем языке не произнесешь, не включив себя, потому что подлежащее зашито в окончание. С миром то же самое, только язык это скрывает: существительное "мир" звучит как состояние, в которое попадают, хотя держится оно на глаголах. Проверять, оспаривать, учиться, выслушивать, рисовать, петь, объяснять ребенку, почему сосед тоже человек.

Наиболее точно первое разрешение видно там, где человека уже нельзя использовать. Раненый не вернётся в строй, старуха никому ничем не отблагодарит, и забота о них ничего не добавляет к обороноспособности. Сообщество, которое выписало себе первое разрешение, тихо отворачивается от таких людей. Сообщество, которое остаётся рядом, знает, ради чего ему выстоять, и с этого места лучше всего видно, что именно мы защищаем.

Вопрос, от которого не уйти

Четыре утверждения, с которыми я приглашаю поспорить:

1. Война начинается с двух разрешений: тратить своих и не видеть чужих, и оба сообщество выписывает себе само.
2. Мы можем победить Россию и проиграть самим себе, если принесем эти разрешения с войны домой.
3. Культура и образование во время войны остаются линией фронта, только подводной, и кто оправдывает их одной лишь пользой для победы, тот сдает их без боя.
4. Перемирие без поражения и ответственности означает ремиссию, а не мир.

И один вопрос. Предыдущие колонки заканчивались тем, что я брал вопрос с собой в следующую. Это я оставляю каждому, кто дочитал, потому что Россия ответила на него давно, наше государство отвечает ежедневно своими решениями, а мы с вами пока нет.

Кого из тех, кто рядом, я за эти годы начал воспринимать как функцию, которую можно нагружать, пока она не сломается? И кого перестал слышать, потому что заранее знаю, что он "уклонист", "ожидающий" или "тот, кто уехал"? Ответ "никого" приходит быстрее всего, и поэтому его стоит проверить дважды.

В Люботине и сегодня продолжается урок, которого наверху не слышно: четыреста мест под землей, генератор, вода, пандус, лист бумаги и карандаш. Кто-то из этих детей научится спорить с учителем и не бояться, кто-то впервые увидит человека в чужом лице и запомнит, как это делается. В сводку это не попадет, и все же от этого урока зависит, с какими разрешениями в кармане они когда-нибудь унаследуют нашу победу.

Денис Блощинский, продюсер национального культурного марафона "От ранней зари"