"Нам нужно пройти по грани между стремлением к справедливости и желанием мести". Существует ли справедливость и где её искать

Одним из самых распространенных в Украине сегодня является запрос на справедливость.

В стране, где война длится 12 лет, произносить это слово почти физически больно. Справедливые войны в истории случаются, но выживет ли человек под дронами и ракетами, зависит от скорости его реакции, везения, чуда, – чего угодно, кроме принципов справедливости.

Политики и юристы считают восстановление справедливости основой прочного мира для Украины. К ней апеллируют те, кто пятый год в армии, и те, кто считает себя "нерожденными для войны". На нее полагаются те, кто до последней стены держатся за свой дом неподалеку от линии боевого соприкосновения, и те, кто остался на оккупированных территориях.

Кажется, сегодня всех накрыл всеохватывающий и неудержимый запрос на справедливость – для каждого свою и одну на всех.

На протяжении истории человечества этот запрос разрушал империи и помогал бывшим рабам обретать свободу. В иных случаях этот же запрос приводил к катастрофе, как это произошло, к примеру, с Германией после Версальского договора.

Сегодня как никогда актуально попытаться разобраться, что такое справедливость, где ее искать, какой мир для Украины можно считать справедливым, и что происходит, когда после пережитой трагедии общество остается с ощущением несправедливости.

Об этом материал "Украинской правды".

Глазами правозащитника: Максим Буткевич о справедливости, мести и грани компромисса в поисках мира

Так же, как частоту измеряют в герцах, энергию – в джоулях, а напряжение – в вольтах, единицей измерения антагонизма к несправедливости могли бы стать "буткевичи".

Правозащитная деятельность много лет является делом жизни Максима Буткевича. Он занимался защитой беженцев, переселенцев и лиц без гражданства.

В начале марта 2022-го Буткевич взял в руки оружие. Через три с половиной месяца попал в плен. Что такое несправедливость, ощутил на себе в камере Луганского СИЗО и колонии строгого режима, где должен был сидеть 13 лет по сфальсифицированному приговору оккупационного суда. Он вышел на свободу в октябре 2024-го, после 850 дней заключения. 

Мы поговорили с Максимом о том, что общего у линии горизонта со справедливостью, почему нельзя отказываться от ее поисков, несмотря на то, что она недостижима, что означает для него справедливый мир, как украинцам не превратиться в коллективного графа Монте-Кристо в балансировании между местью и законом, а также о Боге любви и Боге правосудия.

– Часто приходится слышать: справедливость – это то, чего нет, но за что надо бороться. На самом деле напоминает фразу "Верую, потому что это абсурд", которую приписывают Тертулиану. Для вас существование справедливости – это о вере или о рацио?

– Для меня запрос на справедливость – это больше, чем вера. И точно нечто гораздо глубже, чем рацио.

Это внутренняя потребность – то, что нам присуще как людям. Справедливость – это не что-то внешнее или кто-то извне, на кого мы можем положиться или переложить свою ответственность. Это то, что мы несем в себе. Можем дать этому выход или отказаться от такой возможности. Просто говоришь себе: справедливости нет, потому что я не могу ее воплотить. А если так, то не буду даже пытаться.

Восстановление справедливости – это путь, который мы выбираем или не выбираем, понимая, что в полной мере она недостижима. И в этом тоже есть что-то иррациональное, но принципиально человеческое. Это как с линией горизонта, к которой мы чем ближе, тем больше она отдаляется от нас.

– Распад СССР и три украинские революции дали определенную иллюзию того, что мы живем в мире, где не все решает власть силы и сила оружия. Но с аннексией Крыма и части Донбасса, особенно после 2022 года, мы живем в реальности, которая о чем угодно, но не о справедливости. На каком этапе принятия этой реальности вы находитесь – отрицание, гнев, торг, депрессия?

– Война как состояние – это по определению ситуация вопиющей несправедливости. Для гражданских, для военнослужащих, не говоря уже о том, что большинство военнослужащих это вчерашние гражданские, которые никогда не хотели попасть в ситуацию, где им придется убивать, рисковать быть убитыми, жертвовать своим временем, планами, будущим.

Поэтому, бесспорно, прежде всего это гнев на тех, кто начал войну. Но не разочарование и не депрессия, нет.

Возможно, в определенной степени торг. Мы понимаем, что, наказать всех ответственных за преступления русских невозможно. Всех – невозможно. Но это не значит, что за это не надо бороться и что к этому не надо стремиться. 

Поэтому для меня то, что делают коллеги из правозащитного движения, документирование военных преступлений, обращение в различные юридические институты – очень важное дело.

Принесет ли оно стопроцентные результаты? Нет. Мы понимаем, что не будет нового Нюрнберга, по крайней мере пока. Но если они этого не будут делать, результатов не будет вообще. Надо стараться. И это понимание подпитывается, наверное, энергией гнева.

– Вспоминали ли вы о справедливости, когда 850 дней были в российском плену?

– Когда против тебя сфабриковали уголовное дело, выбили показания, осудили, трудно представить что-то более несправедливое. Можно, но трудно.

Я понимал, что эта ситуация вопиющей несправедливости может быть, так сказать, разрешена только когда меня освободят. Как оно будет дальше, я не знал. Не знал даже, насколько обвинения, выдвинутые против меня, серьезно воспринимаются в Украине. Может, кто-то и поверил, что я стрелял в гражданских. Но по крайней мере на свободе можно будет отстаивать свою невиновность.

Поэтому освобождение для меня было главной предпосылкой восстановления справедливости. Просто как факт возвращения мне субъектности. В плену ты чувствуешь себя предметом, который передвинули, поставили, налепили что-то, закрасили в какой–то цвет. Это ощущение себя как предмета, с человеческим достоинством не имеет ничего общего. Ни о какой справедливости речь не шла, независимо от условий содержания, которые могли быть хуже, лучше, более болезненными, менее болезненными.

Поэтому ожидал освобождения именно как возвращения мне субъектности, когда я могу влиять на то, как меня воспринимают другие, что со мной делают, что сам с собой делаю.

Читайте также: Позывной для Моисея. Максим Буткевич о 850 днях плена, жизни над бездной и чуде возвращения

– Смирились ли вы с тем, что ваши обидчики в плену могут избежать ответственности?

– Хочу ли я, чтобы было возмездие? Да. Они должны ответить, а некоторых просто надо остановить. Я не первый, не второй и не третий, это конвейер. Чувство безнаказанности стабилизирует цикл насилия. Если бы они знали, что за каждое их действие будет ответственность, наверное, некоторых действий бы не было. И поэтому сложно смириться с тем, что их сейчас трудно остановить.

Но я точно не желаю мести, не хочу закона Талиона по формуле "око за око, зуб за зуб".

– Справедливость глазами Буткевича–философа по образованию, Буткевича–правозащитника по призванию, Буткевича – верующего и Буткевича – бывшего военного и военнопленного – это разные вещи или одно и то же?

– Я бы сказал, что на самом деле они в основном совпадают. Происходит синергия этих якобы разных оптик.

Как для правозащитника, для меня справедливость – не теоретическая вещь, а вопрос того, что именно я могу сделать, чтобы ее в мире стало больше.

Как для верующего, запрос на справедливость для меня является онтологическим доказательством, условно говоря, существования Бога. Даже если постулируем, что мир несправедлив, мы все нуждаемся в справедливости. Откуда у нас этот запрос, если мы существа, которые появились в несправедливом мире и не знаем, что такое справедливость?

Не хочу говорить, что мы камень из Божьей пращи, как Ольжич писал, но устанавливая справедливость, высшие силы чаще всего действуют через нас. То есть мы, собственно говоря, являемся ее носителями.

И поэтому у меня происходит такой внутренний диалог, где совпадают правозащитная роль, взгляды верующего, ну и как военного так же. Я присоединился к войску именно в ситуации вопиющей несправедливости, чтобы ее сдержать. Сделать это можно только дав отпор агрессору.

– Если заговорили об онтологических доказательствах, ваш Бог – это Бог любви или Бог справедливости?

– Для меня эти понятия не разделены между собой.

У меня в голове нет образа Бога как судьи, скопированного с человеческого суда, который сидит где–то и штампует приговоры. Мы сами себе выносим приговоры своими действиями, закапывая себя в смерть или проращивая жизнь.

Если мы выбираем насилие, десубъективизацию других, агрессию, чужую боль, а боль это всегда сигнал о приближении смерти, то мы взращиваем в себе смерть. И наоборот – проявлениями любви мы в себе взращиваем жизнь. Это некий такой основополагающий, базовый и очень справедливый механизм. И в этом справедливость не противоречит любви.

Но если спросить, Бог есть любовь или Бог есть справедливость, для меня Бог есть любовь.

– Когда речь идет об окончании войны, все чаще можно услышать слово "компромисс". Где для вас баланс между справедливостью и компромиссом?

– Мы все понимаем, что в ближайшее время не будет мира, который бы на 100% удовлетворил наш запрос на справедливость. В любом случае мир через компромисс не будет для нас справедливым.

Но есть предел, за которым компромисс превращается в капитуляцию. Нельзя соглашаться на то, что кто-то, кроме нас, будет определять наш путь и повестку дня в различных областях – языковой, религиозной, военной. Нельзя соглашаться на мир, при котором мы теряем собственное достоинство, субъектность, возможность влиять на наше настоящее и будущее, полностью или частично становимся колонией.

Нельзя соглашаться на мир ценой индульгенции преступникам. Помните момент, когда россияне через американцев пытались пропихнуть 28 пунктов мирного плана? Один из пунктов вызвал едва ли не самое большое сопротивление и возмущение нашего общества. Он был об отсутствии ответственности для россиян за совершенные преступления.

Мы хотим мира, но не согласны с тем, что преступники избегут ответственности. И это тоже о субъектности. Если мы отказываемся преследовать в законном порядке тех, кто совершил преступления, то это тоже часть внутренней колонизации.

Мы не можем забыть ни погибших, ни искалеченных, ни разрушенные города и поселки, ни того, что сотни тысяч сограждан остались на оккупированных территориях, а миллионы людей оставили там дома, всю жизнь фактически, и были вынуждены уехать. Справедливо ли это? Нет, безусловно. Но если мы будем иметь возможность самим выбирать собственное будущее и помогать пострадавшим от войны начать жизнь сначала, эта субъектность дает надежду на хотя бы умеренно справедливый мир.

Для меня граница компромисса проходит именно здесь – в сохранении таких основополагающих признаков как человеческое достоинство и субъектность.

– На плодородии ощущения несправедливости и ресентимента в истории вырастают те еще цветы зла. Как произошло, например, с Германией после Версальского договора, или с той же Россией после распада СССР...

– Очень похожие процессы, кстати. Просто как иллюстрация: когда я сидел в Луганском СИЗО с уголовниками, там был постоянно включен телевизор. В какой–то момент там показывали документальный фильм о Германии периода Веймарской республики. Я смотрел и не мог понять, насколько осознанно сценаристы это сделали. Там не то, что были параллели с постсоветской Россией, там весь этот фильм был одной сплошной параллелью. Все перекликалось...

– Вот на этой волне нереализованного запроса на справедливость как нам не превратиться в коллективного графа Монте-Кристо?

– Это очень непросто. Уже сейчас мы слышим в тех или иных формулировках призывы к мести: "Давайте мы им сделаем то же, что они делали в Ирпене, Буче, Изюме, Мариуполе".

Это будет означать для меня наше поражение, прежде всего моральное. Это будет означать, что они навязали свой модус операнди – способ действия, и мы потеряли свои основополагающие ценности.

Такая месть не восстанавливает справедливость, она лишь закрепляет цикл несправедливости.

Мы должны пройти по тонкой грани между запросом на справедливость и желанием мести в максимально упрощенном архаичном виде.

Когда мы говорим об ответственности всех, кто совершает преступления, это всегда индивидуальный подход. Каждый человек отвечает за собственный поступок. Или отсутствие поступков там, где он мог бы на что-то влиять, но не сделал этого.

Для меня, кстати, это тоже очень важная тема – ответственность за бездействие.

Риск превратиться в коллективного графа Монте-Кристо, который будет бредить местью, есть, но не думаю, что сейчас он критичен. Мы видим это по тому, как Украина обращается с российскими военнопленными.

Мы не скатываемся к повторению их практик, ведем себя в соответствии со своими обязательствами. И даже если у кого-то есть личное желание отомстить, оно сдерживается институционально. Пока мы справляемся с этим.

– Есть еще одно измерение того, о чем мы говорим – поиск внутреннего врага в погоне за справедливостью.

– О, да. Мы, наверное, лучшие в этом виде спорта.

Опять–таки, не хочется проводить параллели, потому что это всегда рискованная вещь. Но мы помним, что у ультраправых, как бы сейчас сказали, в Германии времен Веймарской республики был нарратив о "ноже в спину". То есть, о том, что немцы победили бы в Первой мировой, если бы не революция, если бы не "эти проклятые социалисты". Этот нарратив стал тогда очень популярным.

Не хочется, чтобы нечто подобное повторялось у нас, что мы, мол, могли бы лучше, если бы не... и дальше идет длинный список внутренних врагов.

Но мне кажется, что на пятом году полномасштабной войны, несмотря на все трещины и разрывы в ткани общественной солидарности, мы сохраняем солидарность в главном. Она, конечно, не усиливается со временем войны – война размывает ее. Но нам очень важно сохранить понимание ценности этой солидарности.

Справедливость без солидарности невозможна. Нельзя представить себе справедливость для кого-то за счет других. Не существует немного справедливости, частичной справедливости, справедливости на минималках. Она либо есть для всех, либо ее нет, а тот, кто сегодня ищет врагов среди своих, завтра сам становится врагом для своих.

Глазами военного: "Сейчас у меня нет запроса на справедливость. Есть запрос на несправедливость, но немного в свою пользу"

Следующий наш собеседник два года назад добровольно мобилизовался. "Для меня важно говорить то, что считаю нужным, как считаю нужным. Моральное право на это будут иметь те, кто во время войны служил", – объяснял он свое решение.

Сегодня он согласился пообщаться о том, каков его запрос на справедливость, только анонимно. Почему?

"Ну смотри, любой военнослужащий в строю будет придерживаться установленных рамок. Здесь все напряжены и живут в режиме самоцензуры. Каждый думает, как бы ничего лишнего не ляпнуть, чтобы не раздражать командование", – говорит он.

Он настаивает на том, что не вправе говорить от имени какой-то социальной группы, а несколько "неканоническое" восприятие справедливости – исключительно его точка зрения. Тем не менее, его видение фиксирует определенное психологическое состояние и настроения по крайней мере части тех, кто в армии.

"Храни нас Боже от вспышек справедливости!" – таким мог бы быть сухой остаток от монолога нашего собеседника.

Мы попросили его описать стадии принятия на пути к этому выводу.

Далее – прямой речью.

Отрицание и гнев

То, что мы сегодня обычно называем запросом на справедливость часто скрывает нечто другое. Это другое легко определить словами "озлобленность" или "гнев". Мы слишком долго живем в состоянии беды, из-за этого раздражает все и все. Таково сегодня агрегатное состояние общества – агрессия, которую надо на что-то или на кого-то направить.

Из этого состояния мы естественно ищем выход. И находим самый простой. Поэтому запрос на справедливость реализуем преимущественно через поиск врага.

Понятно, что по большому счету сегодня враг у всех один – россияне. Все–таки мы деградировали не настолько, чтобы забыть об этом. Но этого оказывается мало. Тогда появляется внутренний враг – Зеленский, "слуги", власть как таковая. "Уклонисты" – если речь идет о триггере для военных. Военные – если речь о гражданских ("они там все по 100 тысяч получают"). Булгаков или какой–то профессор, который полжизни изучал Достоевского – этот вообще идеальная мишень в борьбе с несправедливостью.

Если составить условный рейтинг несправедливостей для военных, по крайней мере в моем пузыре, то первое место будет занимать обида на командование. Не абстрактная, а вполне персонифицированная. Кто-то обижается на своего сержанта, кто-то на Сырского, кого-то год назад командир отправил на мясной штурм, его подразделение стерли и это боль навсегда. С кем-то плохо обошлись в госпитале или в кафе. Эти живые человеческие истории есть у каждого.

Дальше идут обиды из-за финансового обеспечения. "Сотку" боевых имеют далеко не все. Деньги – это тоже боль. И, как ни крути, маркер отношения к тебе государства, которое ты фактически защищаешь. 20+ тысяч грн для небоевых должностей при том, что ты себе не принадлежишь 24/7, точно не помогают чувствовать, что с тобой обошлись справедливо.

Далее – обиды на гражданских, которые продолжают жить своей жизнью, и в частности на "уклонистов". Причем с последними интересно получается. Когда речь идет о близком круге родственников или друзей, никто не против, чтобы они и дальше "уклонялись". "У моего брата / сына / кума плоскостопие, ему это не нужно". А вот все остальные – да, это очень плохие люди.

Торг и депрессия

За два года службы я прожил разные внутренние состояния, и на одном из этапов заметил, что меня начало все раздражать. Так проявляется усталость, болезнь, выгорание.

Ты оторван от своего социального круга. Ты узнаешь, что твой сосед бывает дома каждую неделю, он служит под Киевом и его отпускают на выходные, а ты – лох, потому что у тебя отпуск в лучшем случае дважды в год. Вдруг вспоминаешь, что за годы в армии тебе никто баночки варенья не прислал. Мелочь, но неприятно.

Оно все само вылезает – как человека, у которого давно не было секса, преследуют эротические бредни. Примерно то же ощущение, только вместо эротических фантазий всплывают в голове обиды на все и всех.

Еще один депрессивный момент – потеря почвы под ногами. Когда–то казалось, что условно мое сообщество – это люди, которые ходят на Книжный арсенал, на Львовский книжный форум. Сейчас смотрю, что они пишут в соцсетях, и понимаю, что мне преимущественно не о чем с ними говорить. Расстояние с каждым годом увеличивается.

Связь с гражданскими потерялась, военные тоже не стали своими.

Любая армия в мире, как институт, пожалуй, устроена одинаково, особенно во время войн. Есть большая цель – оправдание всему. Есть размывание личной ответственности. Есть сглаживание идентичности – в любой момент тобой может распоряжаться кто угодно и как угодно. Наверное, каждый военнослужащий, включая командира бригады, в те или иные моменты чувствует, что с ним обращаются как с имуществом ВСУ.

Ты договариваешься с собой, что все это просто надо пережить. А потом видишь, что света в конце тоннеля нет – полная неопределенность по срокам службы и края этому не видно.

Принятие

Социальная справедливость – это о связи между тем, что ты даешь обществу, и тем, что получаешь. Я и до армии чувствовал, что этот баланс нарушен, но не догадывался, в какой степени. А сейчас понимаю, что его нет в принципе.

В армии происходит встреча с концентрированной реальностью, которая быстро развеивает иллюзии о том, что если ты будешь поступать правильно, то мир будет отвечать тебе тем же – то есть, будет справедлив к тебе.

Сейчас я абсолютно принимаю тот факт, что справедливости нет. И даже возмущения по этому поводу не имею. Рядом гибнут 30-летние, мне 50+, у меня двое детей и есть шансы пережить этот пи*дец. Что же мне жаловаться на несправедливость? Это как-то даже немудро, наверное.

Но именно запрос на справедливость и разные представления о ней станут линией разлома в гражданской жизни для тех военных, кто переживет войну.

Кто-то захочет реванша за все, что пережил. Кто-то будет пытаться жить на проценты от своего военного прошлого. Кто-то станет циником. Часть людей будет ходить в булошную в пикселе с удостоверением участника боевых действий и ругаться за бесплатный проезд в маршрутках. Думаю, таких будет немало.

У каждого, кто остро чувствует несправедливость, по большому счету есть три пути.

Первый – попытаться что-то изменить. Таких меньшинство, потому что это сложно, хлопотно и не всегда возможно, особенно когда источником несправедливости являются не физические лица, а институции.

Второй – ныть и все время обвинять кого-то в своих бедах – командиров, "уклонистов", Зеленского, у кого на что хватит фантазии.

Третий – как-то "договориться" с реальностью.

Думаю, что мой путь – третий. Понимаю, что этот подход не для героических историй, которые все мы так любим. В этом обычно не признаются и этим не гордятся, но как есть: пока у меня нет запроса на справедливость. У меня есть запрос на несправедливость, но немного в свою пользу. Вот на этом пути пытаюсь нащупать свою стратегию выживания.

Поисками справедливости вымощена дорога известно куда. В ХХ веке это доказали и большевики, и национал–социалисты, и еще многие.

Храни нас Боже от вспышек справедливости! Если после войны этот запрос не направить в нужное русло и не встроить в нормальную политическую жизнь, где во время выборов выходит общественный пар, рано или поздно это приведет к большой беде.

***

80 лет назад в немецком Нюрнберге огласили свой приговор судьи Международного военного трибунала.

Кто-то считает этот процесс примером "правосудия победителей", кто-то подвергает критике за избирательность – лишь 12 из 24 обвиняемых из верхушки руководства Третьего Рейха приговорили к смертной казни. Но до сих пор Нюрнбергский трибунал является символом восстановления справедливости – пусть неполной, запоздалой, слабой.

Нам приходится существовать в реальности, где даже такой, редуцированный, акт справедливости в отношении правителей России кажется чем-то из мира альтернативной истории. Ядерное оружие приблизило мир к апокалипсису, но не сделало ближе к справедливости.

"Когда находишься в условиях вопиюще несправедливых, запрос на справедливость обостряется. Это такой апофатический путь от отрицания, так сказать. Чаще всего люди не думают о справедливости, пока остро не ощущают ее нарушение", – говорит Максим Буткевич.

Именно поэтому запрос на справедливость стал для нас сегодня чем-то гораздо большим, чем философский конструкт. Понимание того, какой мир мы будем считать справедливым, должно стать важной частью нового общественного договора. А голоса наших собеседников в этом материале стоит услышать, даже если это не совпадает с общепринятыми нарративами.

Именно от того, где мы сегодня найдем для себя точку опоры в несправедливом мире, во многом будет зависеть, как будем жить в нем завтра и приблизимся ли хоть немного к линии горизонта.

Михаил Кригель, УП