Война уже просто под кожу заходит – Тарас Лютый об агрессивности человечества и активном нигилизме для Украины
Начав войну на уничтожение, РФ не оставила Украине выбора – врага, который ворвался в дом, защитникам приходится убивать.
Говоря о новой, навязанной россиянами реальности, которую украинцы не выбирали, кинооператор и оператор БПЛА Ярослав Пилунский рассказывал УП, что воспринимает оккупантов как мощных, очень опасных существ с другой планеты, которых необходимо уничтожать.
Такой взгляд на войну и врага, объяснял Пилунский, является лишь "психологическим якорем, без которого трудно адаптироваться к военной работе". Психологической реакцией, которая "помогает пересечь границу морального кодекса, с которым ты живешь свою гражданскую жизнь".
Сегодня все чаще можно услышать: "Война становится похожа на компьютерную игру". Речь идет не только о новом оружии в виде дронов, но и о восприятии боя и смерти врага во время битвы. Множество роботизированных систем, применение искусственного интеллекта делает гибель человека "легкой", как никогда – в том числе для массового созерцания. По меньшей мере с технической точки зрения, смерть-онлайн становится частью обыденности.
Отличается ли эта война кардинально от всех предыдущих? И стало ли человечество более агрессивным с нападением России на Украину? В интервью УП философ и писатель Тарас Лютый рассказал о войне как гуманитарном вызове. А также о том, как украинскую активность в этой битве не превратить в агрессивность.
"Война становится неотъемлемой частью жизни"
– Военнослужащий ВСУ, писатель Артур Дронь назвал свою книгу "Хемингуэй ничего не знает". Есть ли в нашей войне нечто такое, чего не знали философы прошлого?
– Философы всегда осмысливали феномен войны. Некоторые превращали этот фактор в метафизическую проблему. Гераклит говорил, что война – а по-гречески это Polemos – "отец всего". С его точки зрения, из войны и вообще – из феномена противостояния, из борьбы бинарных оппозиций возникает даже гармония.
Но уже в модерные времена, когда появляются технологические общества, различные изобретения, которые используют в деле милитаризма, когда война приобретает планетарный масштаб, становится понятно, что человечество способно уничтожить само себя. И это уже не просто ситуация, когда одно племя идет на другое.
Война становится глобальной проблемой. И философы осмысливают скорее не войну, а проблему мира.
У Канта, например, есть труд "К вечному миру". Он говорит, что эскалируя различные конфликты, человечество или найдет умиротворение на кладбище, или это будет другая тишина – взаимопонимание, к которому придут люди, если они являются разумными существами. Это, конечно, выглядит как определенный идеализм, даже утопия.
Первая мировая показала какой-то немыслимый всплеск агрессии. Когда начали достаточно массово использовать химическое оружие, возникла ситуация, что людей, извините за сравнение, можно убивать, как бы "как вредных насекомых". И эта война, а потом Вторая мировая, стали огромным вызовом для философов.
– К чему они пришли?
– Возьмем, например, основателя психоаналитической теории Зигмунда Фрейда. Он несколько идеализировал человеческую природу, считал, что сущность человека проявляется в Эросе, в его стремлениях, в креативных, волевых факторах. Они позволяют проявить всю свою физиологическую и душевную суть.
Но после Первой мировой Фрейд понял, что не только креативный импульс руководит человеком, но и принцип Танатоса. Тяга к смерти – как говорили более поздние последователи Фрейда. То бишь есть в нас нечто деструктивное наряду с креативными характеристиками.
Кто-то, как, к примеру Эрих Фромм, говорил, что в естестве человека нет ничего деструктивного – оно приобретается в зависимости от социальных условий, когда есть неравенство, жажда властвования и так далее.
А представители психоаналитической теории искали и ищут корни проблемы в детстве, из которого вырастают Гитлеры, Геббельсы, Сталины и подобные им современники.
– Стало ли человечество жестче?
– Это интересный вопрос. Мы можем прочитать "Жизнеописания цезарей" Светония и поседеть от того, какую неправомерную жестокость проявляли императоры, власть имущие в Древнем Риме.
Но весь ужас о терроре, который теперь нас охватывает, увеличивается с пониманием, какой численности населения достигает человечество по сравнению с древними временами.
И наибольший ужас вызывает та агрессия, для которой абсолютно нормально убивать людей миллионами и, возможно, даже миллиардами.
После формирования европейской традиции идеалов гуманности, идеи прав человека, выясняется, что жизнь снова ничего не стоит, что мы откатываемся в какой-то каменный век.
По моему мнению, уровень человеческой агрессии кардинально не изменился. Нам кажется, что он сильно эскалируется из-за того, что на рубеже XIX и XX веков возникает феномен массового общества, массовой культуры.
В политическом измерении эта массовость проявляется в том, что огромное количество людей не хочет самостоятельно решать свои проблемы, быть свободным, брать на себя ответственность. Так появляются новые тоталитарные лидеры, стремящиеся к перераспределению перенаселенного мира.
– Исключительность войны, которую мы переживаем, заключается, пожалуй, в том, что смерть и убийства стали как никогда доступными, "легкими" – и для осуществления, и для созерцания. Благодаря недорогим fpv-дронам за войной можно наблюдать онлайн.
– Надо понимать, что все это не упало нам одномоментно на голову. Когда-то войны происходили где-то там, далеко в поле. А в XX веке стало очевидным, что война уже в больших городах, городках и поселках.
Свидетелем войны теперь становится каждый человек. Особенно с появлением медийной сферы. Война разворачивается прямо у тебя на глазах, не надо даже подниматься с постели. Через медиа она уже просто под кожу заходит. Она уже переместилась во двор человека, как через ракеты, дроны и снаряды, летящие над головами, так и через медиа, соцсети.
Технологические изменения, заключающиеся в том, как циркулирует информация, как она воспринимается на массовом уровне, как обрабатывается, изменили восприятие войны в течение как минимум последних ста, а не нескольких лет. Сегодня она, к сожалению, становится неотъемлемой частью биологической и психической жизни человека.
Читайте также: Слова "пацанов". Владимир Ермоленко объясняет военные послания россиян украинцам
"Приобрести способность к резистенции"
– Технологичность этой войны мы видим на уровне не только инструментов, но и целых систем. Например, е-баллов. О чем это? Об эффективном подходе или еще и об изменениях в гуманитарной парадигме, в отношении человека к жизни и смерти?
– Этот количественный подход, о котором вы говорите, был и раньше. Вспомните все эти фильмы о Второй мировой, когда летчики, сбивая вражеские самолеты, рисовали звездочки на фюзеляже. Без калькуляции нельзя вести любую войну. Чем больше ты знаешь о ресурсах врага, тем лучше рассчитываешь собственные силы, анализируешь, планируешь дальнейшие свои действия.
Но другое дело – и вы правильно говорите – это гуманитарная составляющая. Я сейчас пишу статью "Кризис человеческого", где пытаюсь посмотреть, как за последнее, скажем, десятилетие меняется представление о человеческом. В социальной жизни мы видим, что отношения между людьми приобретают более функциональный тип взаимоотношений. То есть к людям относятся все больше как к функции, чем к каким-то действительно уникальным существам.
Еще во времена пандемии мы увидели, как люди, будучи физически изолированными, замыкались в своем внутреннем, квартирном мире, становились более эгоистичными. Менялись их привычки, характер, познавательные способности, а с ними и представления о том, что понимать под человечностью.
Но все эти проблемы, возникшие в связи с пандемией, были лишь прелюдией к тому, что принесла война. Появился не какой-то там призрачный, невидимый враг, а реальный, который не считает тебя за человека. Это серьезный экзистенциальный вызов. И для того, чтобы не исчезнуть, необходимо обрести способность к резистенции.
Знаете, на цикл моих лекций о природе российского нигилизма, пустые обычно аватары в соцсетях пишут: "Чего же вы не хотите говорить об украинском ресентименте?". Но то, что осуществляет украинский народ – не является ресентиментом. Это та способность противостоять, которую уже оценил мир. В нашей истории такого никогда не было: Украина действительно приобрела субъектность, требует, чтобы с ней считались. Украинцы субъектность в этом противостоянии не декларируют, а действительно демонстрируют, борются за нее.
– Каким вы видите нашего врага? С кем мы имеем дело?
– Меня в свое время привлекала работа Николая Бердяева о феномене "русской идеи". Бердяев долгое время жил здесь, в Киеве, понимал, что такое украинская культура, при этом абсолютно сохраняя традиции русской идентичности. Но эта отстраненность, наблюдения в рамках украинской традиции позволили ему должным образом оценить феномен "русской идеи".
Власть в России всегда принадлежит одному человеку. Русские боятся бремени власти, она для них нечто темное, магическое. Поэтому они отдают ее одному человеку. Но за это надо платить – слепо подчиняться властителю. И это страшный момент – когда человек не может проявить никакой свободы внутри собственной страны, это трансформируется в произвол.
Мы видим в Буче, Изюме, других городах Украины, какие искаженные формы приобретает свобода. Она становится вседозволенностью. Этот русский бунт, который показал Достоевский, перерастает в какую-то специфическую миссию. Россияне полагают, что их миссия – освободить мир, который они считают свихнувшимся.
– Освободить мир, но не себя?
– Да. Причем освобождение мира для них – это подчинение его себе. Пока страны Запада не поймут, что это зло должно быть наказано, что этот пожар недостаточно просто присыпать какой-то тряпкой, земелькой, оно и дальше будет проявляться метастазами.
Пока Украина может противостоять этому злу, надо ее поддерживать более радикальными средствами и мерами. Но, к сожалению, эта мысль очень и очень медленно движется западными странами.
Важно понимать, что мы имеем дело с экспансивным, взрывным, очень опасным мессианством, которое имеет огромное представление о своем превосходстве над другими. Которое хочет захватить чуть ли не весь мир. Мы уже это проходили на примере нацистской Германии, советского тоталитаризма. К сожалению, приходится наступать на те же самые грабли.
Читайте также: Садизм – органическая форма существования россиян – интервью с Вахтангом Кебуладзе
"Смерть – единственное, что они могут совершить"
– Произвол россиян часто заканчивается на фронте их самоубийством, это массово фиксируют украинские дроны. Чем бы вы объяснили такой феномен?
– Я могу только предположить... И российский солдат, который попадает в ад, который ему устроили руководители его государства, и сами эти руководители очень плохо нас знают. Они действительно думали, что мы "один народ". Они все не понимали тонкости украинской культуры, которая построена совсем на других принципах, чем российская.
У них государство воспринимается как монолит, где власть фиксируется в вертикали. А у нас с давних времен есть общество, гиганты-сподвижники, которые держат все на плечах, если государство, государственные институты "проседают". Вспомните православные братства, по меньшей мере несколько веков у нас есть эта основа, определенная община. А в России нет этой общности.
И вот россиянину говорят, чтобы он шел на войну, что он не встретит сопротивления. Что он сможет закрыть свои долги, ипотеку. Очень легко сможет заработать деньги. Ему предлагают сыр в мышеловке.
– И при этом уверяют: "своих не бросаем". А потом оказывается, что это неправда.
– Абсолютно. И этот человек начинает осознавать, что с самого начала, даже не тогда, когда его вербовали, а на уровне того, как организовано общество, он является обманутым, бесправным, не является субъектом. Она видит безысходность. Он не может вернуться домой, и ему при этом остается только судьба оккупанта.
– Возможно, самоубийство в таких случаях является едва ли не единственным актом воли, когда россиянин может получить свободу?
– Я здесь различаю слова "воля" и "свобода". В русском языке есть словосочетание "лишение свободы", а в украинском это – лишение свободы. То есть "свобода" и "воля" – разные вещи. Лишить свободы – ограничить возможность физического передвижения в пространстве. Птичку, которая сидит в клетке, выпускают на волю, а не на свободу.
В самой русской культуре заложено убеждение, что свободы можно лишить. Вахтанг Кипиани рассказывал историю, как в последний срок, который отбывал Стус, к нему приезжали жена с сыном. Стусу устраивают такой осмотр, что извините, готовы залезть во все щели. Он говорит, что отказывается от такого осмотра, потому что это нарушает человеческое достоинство. То есть Стус демонстрирует внутреннее пространство свободы, которой невозможно лишить.
В этом принципиальное отличие между двумя культурами – в том, как функционирует понятие свободы. Российские солдаты начинают понимать, что у них нет свободы ни на поле боя, ни в обществе, к которому они принадлежат. И собственная смерть – единственное, что они могут совершить.
Читайте также: Историк Лариса Якубова: "Русский мир" похож на тоталитарную секту, члены которой больны социальной шизофренией
"Задача идти вверх"
– Мы теперь хорошо знаем, что такое русский нигилизм, эта тяга к отрицанию жизни. Есть ли признаки того, что в этой битве с драконом мы сами становимся драконами?
– Я не уверен, дракон ли в этом смысле – отрицательный образ. Феномен нигилизма двусторонний. Упадок, избрание Ничто вместо бытия – лишь одна сторона нигилизма. Еще в конце XIX века Фридрих Ницше предложил разделить нигилизм на пассивный и активный. Пассивный – это выбор самого вредного для жизни, это жизнь мечтами, а не реальностью. Поэтому Ницше и говорил, что христианство – нигилистическая религия, потому что она декларирует подлинность жизни в потустороннем мире, после смерти.
– Не здесь и сейчас, а когда-нибудь.
– Да. А реальная жизнь отвергается. По мнению Ницше, антидотом пассивному нигилизму может быть только активный нигилизм. Ты должен наоборот утверждать жизнь.
В этом плане можем сказать, что дракон – не обязательно негативный образ. В китайской культуре, скажем, это благородное, благородное создание. И благородным является также наше сопротивление. Под нашествием Российской империи Украина выбрала активное сопротивление.
Нас ставят на грань смерти, на грань исчезновения, но мы выбираем жизнь. Враг ставит наше существование под знак вопроса, делает его проблемным – если не хотите быть "одним народом", то вас вообще не должно быть – а мы наоборот утверждаемся в этом.
Возвращаясь к вашему вопросу, я бы сказал, что нам важно не превратиться в этой борьбе не в дракона, а в монстра. Важно самим не стать тем монстром, с которым вступили в этот поединок.
– Не стать пассивными нигилистами?
– Мы говорили о христианской традиции, где есть образ Юрия Победоносца, который вступает в поединок со змеем-монстром. Феномен активного нигилизма заключается в том, что ты, идя на поединок, не просто уничтожаешь врага, а должен победить себя, чтобы не перебрать его характеристики на себя.
У Ницше есть понятие "самопревосходство". Даже когда тебе кажется, что ты достиг определенной квалификации, уровня образования, навыков, практики, этого никогда не достаточно. Твоя задача идти вверх.
Как только ты научишься побеждать себя, ты станешь господином самого себя. Не будешь паразитировать на других, как русские, которые даже наше название "Русь" позаимствовали, мягко говоря.
Если мы овладеем этим делом ( победы над собой, самопревосходства – УП), наша активность не перерастет в агрессивность. Она будет не реактивностью, а настоящей субъектностью. Тогда мы будем усиливать себя не за счет кого-то, а за счет собственных умений и интеллектуальной способности.
Евгений Руденко – УП