Если вам кажется, что война копит в ветеране один лишь ПТСР – вам кажется.
Например, до войны у меня были очень контрзависимые отношения с работодателями.
Начать с того, что их было пять. Такая схема страховала от эксцессов – если какой-то из работодателей внезапно решал сойти с ума, ты всегда мог безболезненно уволиться. Каждый формировал пятую часть месячного бюджета, поэтому никто не мог претендовать на эксклюзивность. Никто не мог диктовать тебе условия, а ваши рабочие отношения были свободными и без обязательств. Пока другие продавали свое время оптом – я предпочитал торговать им в розницу.
А потом в моей жизни случилась армия.
Збройні сили – самый авторитарный работодатель в мире. Армия определяет, где тебе жить, что носить и чем заниматься. Регламентирует твой график, внешний вид и правила поведения. Ты вписан в иерархию и, в отличие от гражданской жизни, остаешься на работе 24/7. Вооруженные силы контролируют все нюансы твоей жизни и шапку на кепи вы меняете не по погоде, а по приказу командующего рода войск.
Привычка объяснять недостатки этой системы "наследием совка" – не работает. Американская армия запрещает своим солдатам жевательные резинки и наушники, пить напитки во время движения, ходить с руками в карманах и носить неуставную бороду. Каждая армия мира пестрит ограничениями, которые сложно понять гражданскому, и то, что обычно записывают в армейские "баги", на самом деле является "фичами". К тому же война довольно сильно раскрепостила украинскую армию – и чем ближе к фронту, тем больше подразделение напоминает островок пиратских правил.
Я часто думаю, что вернусь на гражданку с еще большим запросом на контрзависимость. Избегающий тип профессиональной привязанности – как еще одно эхо армейского опыта. Хотя, справедливости ради, вряд ли это будет моей единственной профдеформацией, приобретенной за годы службы.
Армия вдобавок делает из тебя профессионального тревожника.
В Збройних силах нет понятий "забыл", "не успел", "потерял" или "не разобрался". Все это многообразие отговорок описывается единым диагнозом "проебал". Если у тебя на позициях закончилось топливо для генератора – это оно. Если ты пробил колесо, а домкрата в машине нет – тоже. Если у тебя сел телефон, пауербанк остался в рюкзаке и командир не смог дозвониться – тем более. Никто не станет делать скидку на обстоятельства, если обстоятельства – это ты.
Мы привыкли быть профессиональными невротиками. Постоянно просчитываем худшие варианты развития событий. Пытаемся учесть все возможные форс-мажоры. Строим стратегии для каждой внештатной ситуации. "Вы на следующей остановке выходите? А перед вами выходят? А вы у них спрашивали? А что они вам ответили?".
В результате мы носим аптечки и ножи. Возим ремкомплекты и канистру. Проверяем погоду и уровень заряда. Переспрашиваем, перестраховываемся и перепроверяем. Вселенная играет против нас на самом высоком уровне сложности и ни у кого нет опции "сохраниться". Цена ошибки может оказаться слишком большой – если не для тебя, то для твоих. В результате мы привыкаем подозревать риски, ждать опасности и просчитывать угрозы. В гражданской жизни вы называете это мнительностью.
К тому же у нашей тревожности есть свои триггеры и все они в наших смартфонах. Во-первых, армия приучает сразу же отвечать на сообщения и звонки – и ты начинаешь раздражаться, когда гражданские собеседники выпадают из общего правила. А, во-вторых, все мои мессенджеры последние четыре года делятся на опасные и безопасные. И речь не о степени их защищенности ко взлому. Речь о том, что в одних тебе пишут одни лишь друзья и родные, а в других – командиры и побратимы.
"Гражданские" мессенджеры – несрочные и неимперативные. В них вы болтаете и шутите. Пересылаете мемы и сплетничаете. А сообщения в "военном" мессенджере касаются одной лишь войны. Там нам отдают приказы и доводят информацию. Пишут отчеты и спускают распоряжения. Ты привыкаешь регулярно проверять свой телефон – и опасение пропустить звонок или сообщение может превращаться в невроз. Я попрощаюсь с армией в тот момент, когда удалю с телефона "Signal".
И тогда же в мою жизнь вернется привилегия транжирить время.
Последние четыре года каждая поездка в тыл воспринимается как самая сложная логистическая задача. Каждый раз ты складываешь пазл – из друзей, которых увидишь, из ресторанов, которые посетишь, из встреч, которые запланируешь. График твоего отпуска детально расписан – и каждые сутки напоминают дефицитный товар. Поездка в Киев – все равно, что довоенная поездка в Нью-Йорк: у тебя больше нет опции "поваляться на диване" и "не выходить из отеля". С того момента, как ты въезжаешь в город, песочные часы переворачивают.
В результате твой отпуск по насыщенности обречен не уступать работе. Ты не будешь отвлекаться на второстепенное. Не станешь тратить отпуск на необязательное. Ты пытаешься менять свое время на впечатления по самому выгодному обменному курсу – и опция "отлежаться" может оказаться тебе не по карману. Некоторые люди, вещи и занятия отложены у тебя "на-после-войны" и вряд ли изменят свой статус до ее окончания. А потому любое покушение на мои "тыловые" планы чревато знакомством с моим внутренним тревожником и контрзависимостью. Война учит нас защищать не только государственные границы, но и свои собственные. Мы начнем транжирить время в тылу в тот момент, когда исчезнет необходимость из дома уезжать.
Наши привычки рождены обстоятельствами. Если они кажутся вам странными – это больше говорит про вас, чем про нас.
Павел Казарин, для УП