"Не хочу всю оставшуюся жизнь спать на чужих подушках". Почему мирные жители не выезжают из зоны боевых действий
Более шести миллионов граждан продолжают жить в прифронтовых регионах Украины – недалеко от линии боевого столкновения, несмотря на ежедневные ракетные и дронные атаки, а местами – угрозу оккупации.
Почему некоторые украинцы не уезжают подальше от зоны боевых действий? Журналистка УП задала этот вопрос мирным жителям, проживающим в населенных пунктах у линии фронта.
Большинство ответов было примерно такого рода "Боюсь начинать жизнь с нуля". Но не обошлось и без оригинальных: "Не представляю, как вывозить своих павлинов. Вариант оставить птиц в Запорожской области даже не рассматриваю".
Мы выделили наиболее распространённые причины, по которым украинцы отказываются уезжать из "горячих" точек. И разобрали каждый тезис с социально-политическими психологами Валентином Кимом и Ириной Губеладзе.
Почему гражданские лица нормализуют опасность, как эфемерный контроль над угрозами заставляет оставаться в прифронтовых регионах, существует ли грань между здоровой адаптацией к войне и неадекватной оценкой угрозы, почему заявления политиков о скором окончании войны одновременно поддерживают и загоняют людей в ловушку – читайте в материале УП.
"Все под контролем: уеду, если станет еще хуже"
Если человек хотя бы несколько раз пережил опасные и стрессовые события, такие как обстрелы, он постепенно к ним адаптируется. Опасность начинает казаться новой нормальностью.
– Вспомним 2022 год. Для граждан, выехавших за границу, вся Украина стала зоной опасности. Люди, оставшиеся в стране, начали воспринимать угрозу локально : она в моем регионе, но не в моем городе, или в моем городе, но не на моей улице, или на моей улице, но не возле моего дома, или возле моего дома, но не с моей стороны, – приводит пример адаптации к условиям военного времени психолог Валентин Ким.
– Когда фронт приближается, а уровень опасности растет, усиливается и способность выживать в новых условиях, – добавляет он.
Один из собеседников УП уже четвертый год планирует уехать из села вблизи линии боевого столкновения в Запорожской области. Время от времени он устанавливает и переносит сроки переезда: от "когда прилетит первая ракета по населенному пункту" до "когда упадет первая управляемая авиабомба", а впоследствии до "когда будут долетать FPV-дроны". Актуальный крайний срок – "когда станет ещё хуже".
– Это психологический защитный механизм. Человек сам для себя определяет определённые признаки, после которых теоретически может уехать. Таким образом она как бы возвращает себе ощущение контроля: "Я точно уеду, всё организую, но тогда, когда произойдёт событие Х или Y", – объясняет директор Института социальной и политической психологии Ирина Губеладзе.
– Люди выигрывают для себя некоторое время и подкрепляют иллюзию, что у них всё под контролем . В конечном итоге это может привести к тому, что рациональное с точки зрения безопасности решение так и не будет принято.
Валентин Ким вспоминает, как руководительница банковского отделения в Херсоне поделилась с ним: "Если бы мы раньше знали, что придется жить в таких условиях, все бы сбежали".
Сейчас херсонцы настолько привыкли к угрозе, что даже из отделения банка не выходят, когда над районом "зависает" дрон. Если начинается обстрел, они прячутся в подвал, где есть запас воды и зарядная станция. Сотрудники сообщают руководству, сколько людей находится в укрытии, чтобы всем помогли в случае обрушения помещения из-за обстрела.
– В ответ на новый виток опасности мы формируем новый виток безопасности – создаем условия для собственного выживания, соответствующие конкретной угрозе. Вместе с этим появляются дополнительные причины для того, чтобы отложить решение о переезде, – говорит Ким.
– Знаете, есть такая метафора: вы боитесь волков, поэтому воспринимаете лес как зону опасности, ведь волк может прятаться за любым кустом. Вот вы выходите на полянку и видите волка. Теперь любой куст, которого вы раньше боялись, становится для вас убежищем.
Происходит процесс локализации опасности – вы её чётко видите. Другой фон, который раньше вызывал тревогу, отныне воспринимается как условие собственной безопасности. А переезд будет восприниматься как новый лес с неизвестными волками, которые в любой момент могут напасть. Ощущение субъективного контроля в условиях опасности, к которой вы адаптировались, заставляет вас сидеть на месте и не двигаться, – объясняет Ким.
Хотя адаптация – едва ли не единственный способ сохранить "менталочку" и продолжать жить этой жизнью, важно не терять ощущение реальности. Ведь границы между здоровой приспособленностью к войне и неадекватной оценкой опасности очень размыты.
– Мы склонны думать, что самое худшее может случиться с кем угодно, но не с нами. Такое искажение притупляет бдительность, делает человека нечувствительным к реальным угрозам. Это может привести к негативным последствиям, в том числе к гибели, – говорит директор Института социальной и политической психологии.
Другая крайность: измученные войной люди порой начинают жить по фаталистическому принципу "будет что будет", или, скорее, "если прилетит, то прилетит".
Читайте также: Цена войны, проблемы с мобилизацией, унижения в армии. О чём молчат украинцы и почему так происходит
"Страшно строить жизнь с нуля"
"Где взять деньги на переезд?", "Чем заниматься в новом городе или в новой стране?", "Где жить?", "Как найти работу?" – первые вопросы, которые возникают у украинцев, собирающихся уезжать из опасных территорий.
На этапе принятия решения "уезжать или оставаться" проявляется психологическая привязанность к привычному и знакомому, ко всем "своим". В кризисных ситуациях люди обычно ориентируются на действия родственников, друзей, соседей.
"Моя сестра недавно родила ребёнка, но никуда не уезжает. Зачем мне суетиться?", "мы с соседкой договорились, что эвакуируемся одновременно", "если кто-то из моих друзей переедет, возможно, я тоже задумаюсь" – так жители Харьковской, Сумской и Херсонской областей объясняли УП, почему продолжают жить рядом с зоной боевых действий.
– Когда на весах с одной стороны – безопасность-опасность, а с другой – комфорт-дискомфорт из-за переезда и перестройки жизни, перевешивает именно страх дискомфорта, поэтому люди чаще остаются в опасности, – подчеркивает психолог Губеладзе.
Если добавить на чашу весов ещё и эмоциональные переживания "кому я буду нужен(-на) на чужбине?", которые УП неоднократно слышала от собеседников, нежелание уезжать из дома только усиливается.
– Люди, которые колеблются насчет переезда, убеждены, что никто не будет о них заботиться в другом городе. Несмотря на то, что существуют и государственные программы, и местные инициативы, переезд – это испытание, которое не все готовы пройти. Поэтому идея оставаться дома и надеяться, что ничего плохого не случится, становится более привлекательной, чем уезжать и сталкиваться с гарантированным стрессом, – говорит Валентин Ким.
К тому же перспектива сменить собственное жилье на съемное или временный приют для внутренне перемещенных лиц (ВПЛ) удерживает от переезда многих украинцев, особенно тех, кто ухаживает за пожилыми или маломобильными родственниками.
– Как мне говорила одна из переселенцев: "Остаток жизни спать на чужих подушках я себе позволить не могу". Когда есть свой дом, ощущается и контроль над собственной жизнью , – говорит Ким.
– К тому же при переезде, скорее всего, придется лишиться привычного социального статуса. Кто-то мог быть инженером, специалистом, предпринимателем. Неизвестно, удастся ли на новом месте занять аналогичную должность или добиться успеха в бизнесе, – добавляет психолог.
По мнению психолога, многие украинцы остаются на территории полной опасности, потому что цепляются за обрывки привычной жизни: "Никто не гарантирует, что удастся сохранить их в будущем, но здесь и сейчас они находятся под условным контролем".
"Скоро война закончится. Зачем уезжать?"
Если ваши родственники или друзья живут недалеко от фронта, вы наверняка не раз слышали фразу: "Зачем уезжать? Скоро война закончится". Она занимает первое место в условном рейтинге самых популярных ответов на вопрос УП: "Почему не переезжаете подальше от линии боевого столкновения?".
Никто, конечно, не может конкретно ответить, как представляет себе окончание боевых действий. Кто-то надеется на успех переговоров, а кто-то – на чудо. Сценарий, при котором война может длиться ещё не один год, как будто не существует в представлении наших собеседников.
Сторонники теории "скоро всё закончится" обычно ищут подтверждение своих мыслей в заявлениях политиков и лидеров общественного мнения.
В начале полномасштабной войны они ориентировались на "две – три недели". Впоследствии – на "весну – лето 2023 года". В последние годы хватаются за заявления Дональда Трампа об окончании российско-украинской войны – то "за 24 часа", то за "100 дней". А ещё – по позитивным прогнозам представителей украинской переговорной делегации – о потенциальных мирных соглашениях до конца 2026 года.
Так гражданские лица пытаются оправдать то, почему они остаются в опасности, считает Ирина Губеладзе.
– Люди склонны слышать в речах именно то, что хотят услышать. Если кто-то ищет обнадеживающие сообщения о том, что война скоро закончится, Украина победит, он из всего потока информации услышит именно то, что подтверждает его убеждения. И наоборот. Это называется подтверждающее предубеждение, – объясняет она.
Рассмотрим это явление на примере отношения украинцев к заявлениям президента США.
– Лагерь тех, кто считает, что война может закончиться быстро, положительно воспринимает все заявления Трампа о переговорах и мире. Если вдруг он начнёт говорить, что война "продлится долго", у них сформируется противоположное мнение о Трампе. Они начнут искать другого лидера, заявления которого будут подкреплять их надежду на скорейшее окончание войны.
В то же время лагерь, считающий, что война продлится долго, после потенциальных заявлений Трампа о затяжной борьбе скажет: "Наконец-то он опомнился и начал говорить разумные вещи". Но не потому, что они полюбили президента США, а потому, что его заявления стали соответствовать их уверенности в том, как всё должно развиваться, – рассуждает Валентин Ким.
Влияют ли заявления политиков на решения граждан: уезжать из "горячих" точек или нет? Безусловно, считает психолог Губеладзе. А в условиях кризиса и опасности люди ожидают от политиков или лидеров общественного мнения чуть ли не пошаговой инструкции, как лучше действовать.
– Это иллюзия и ловушка, потому что человек перекладывает ответственность за свою жизнь на чиновников, которые даже не догадываются о его существовании и потребностях. В конце концов, если, не дай Бог, произойдет что-то страшное, то ответственность за это лежит только на том человеке и его близких, которые принимали решение – оставаться или уезжать, – подчеркивает Ирина Губеладзе.
Читайте также: "Ложь нас медленно пожирает". Как правда становится жертвой войны
***
Украинцы не единственные, кто отказывается покидать опасные территории. Похожую ситуацию переживали британцы в 1940 году. Тогда в Лондоне проводили принудительную эвакуацию детей. Но были случаи, когда люди отказывались уезжать или вскоре после отъезда возвращались домой – в районы, наиболее пострадавшие от бомбардировок.
– Джентльмены, которые всю жизнь провели в Лондоне, каждый вечер выходили на прогулки, несмотря на воздушные тревоги. Британские власти представляли это как особенность национального характера. Мол, британский характер сильнее немецких ФАУ-1 или ФАУ-2, – рассказывает психолог Валентин Ким.
– Но на самом деле это пример иррационального поведения: я цепляюсь за то, что мне знакомо и подконтрольно, в ответ на то, что мир становится незнакомым, неподконтрольным, опасным, – говорит он.
В настоящее время в Украине существует три формата эвакуации: добровольная, обязательная, принудительная. Две последние объявляют и организуют местные власти. Гражданские лица могут отказаться от обязательной эвакуации, а от принудительной – нет.
В начале марта 2026 года президент Владимир Зеленский подписал закон, который позволяет полиции эвакуировать детей с опасных территорий без согласия родителей. Но жесткие нововведения убедили уезжать с прифронтовых территорий далеко не всех украинцев. Например, в зоне активных боевых действий в Донецкой области до сих пор проживают 57 тысяч гражданских лиц, среди которых более 1,7 тысяч детей.
Некоторые считают, что сознательно остаются в опасности только "ждуны" и коллаборационисты. Но это не так. Обычно люди либо боятся переезжать, либо заботятся о пожилых или больных родственниках, которые могут не пережить переезд, либо не имеют денег, чтобы обустроиться в новом городе.
Иногда мирные жители становятся заложниками иллюзий относительно контроля над угрозами или надежд на внезапное окончание войны. И любые доводы и аргументы бессильны что-либо изменить. "Верю, потому что это абсурдно", – со времён известной фразы императора Тертулиана, кажется, человек не слишком изменился.
Ангелина Страшкулич, УП