Цена войны, проблемы с мобилизацией, унижения в армии. О чём молчат украинцы и почему так происходит
После 24 февраля 2022 года информационное поле в Украине стало походить на минное поле. Украинцы создали вокруг себя систему табуированных тем, обсуждать которые "не ко времени". Замалчивали фактически всё, что могло расколоть общество или негативно повлиять на международный имидж государства – от коррупции во власти до преступлений в армии.
Тогда появился негласный мораторий на критику руководства государства. Правда, он сохранялся в полном объеме только в первый год. Со временем коррупционные скандалы стали достоянием общественности, мечты о "быстром завершении войны" разбились о суровую фронтовую реальность, а "байрактарщина" стала больше раздражать, чем воодушевлять. Изменился и общественный договор.
Опрос Киевского международного института социологии (КМИС), проведённый осенью 2023 года, показал потрясающие для того времени результаты: 70% украинцев пришли к выводу, что критиковать власть во время войны просто необходимо. Ровно через два года их число выросло до 90%.
"Украинская правда" решила выяснить, какие военные темы остаются табуированными для гражданского населения на нынешнем этапе войны, почему украинцы прибегают к самоцензуре и самообману, существует ли грань между первым и вторым явлениями и зачем мы себя обманываем.
Ответы на эти вопросы мы искали вместе с политическим психологом и заместителем директора Института социальной и политической психологии НАПН Украины Светланой Чунихиной, а также с психоаналитиком и публицистом Юрием Прохасько.
О чём чаще всего умалчивают военные – УП поговорила с бойцом, добровольно мобилизовавшимся в 2024 году.
Он согласился поговорить о табуированных темах в армии только на условиях анонимности. Почему? "Если бы я открыто давал такой комментарий, это вызвало бы скандал", – объясняет доброволец. Этот ответ иллюстрирует все проявления цензуры и самоцензуры в армии.
Далее – размышления наших собеседников прямой речью.
Топ-5 табуированных тем для гражданских лиц
Цена войны – масштаб человеческих потерь и материального ущерба.
Наиболее негативный сценарий завершения полномасштабного вторжения – поражение Украины.
Территориальные уступки как условие "мирного соглашения" с Россией.
Проблемы с мобилизацией и обеспечением армии.
Неопределенность будущего в затяжной войне.
Как самоцензура проявляется в украинском обществе – объясняет Светлана Чунихина
Когда человек умалчивает о некоторых вещах, считая их нежелательными, запретными или непристойными, это самоцензура. Когда речь идет об умалчивании тем, которые запрещены к обсуждению – политически или нормативно – это цензура.
Мобилизация – пример темы, которая одновременно подвергается и самоцензуре, и цензуре.
Нельзя сказать, что тема комплектования армии совсем не обсуждается. Но не обсуждаются наиболее острые и болезненные аспекты. Хотя мы и признаем, что проблема сложная и что её решение требует поднятия крайне неприятных и даже опасных вопросов.
Мобилизация – один из аспектов войны, раскалывающих общество. В настоящее время существуют два конкурирующих дискурса. Оба они в значительной степени подвергаются цензуре.
Кто-то выбрал стратегию уклонения от службы и считает мобилизацию постыдной из-за её "людоловского" характера. Другие, как правило, военные, их родные и волонтёры, осуждают уклонение от службы как явление и жизненную позицию.
Стоит отметить, что из-за затягивания войны в обществе медленно, но заметно растет терпимость к уклонению (от службы – УП). Мы видим подтверждение этому в результатах социологических опросов. У кого-то это вызывает возмущение. На кого-то накладывает "печать молчания". В итоге проблема замалчивается или заговаривается – и не решается. Это признак цензуры.
Еще один пример: мы стараемся не думать о цене войны или мысленно ее минимизируем, чтобы не терять надежду на то, что борьба нас не сломит. У нас нет статистики потерь – ни человеческих, ни материальных.
Наши представления о том, во сколько обходится эта война – в жизнях гражданских и военных, разрушенных зданиях, памятниках культуры и объектах критической инфраструктуры, – очень приблизительны. Мы знаем, сколько территорий утрачено, но не можем в полной мере осознать, насколько это катастрофично.
Информация о потерях засекречена на государственном уровне, то есть официально подлежит цензуре. Но на уровне массового сознания, на самом деле, никто не хочет думать об этом. Включается самоцензура. И, наверное, в этом есть смысл. Ведь обнародование данных о потерях может изменить наши представления о войне, ожидания от её завершения. Это может даже подорвать способность сопротивляться врагу.
Еще один болезненный вопрос: какую цену мы готовы заплатить за окончание войны? Никто не готов обсуждать, на что Украина действительно готова пойти ради мира.
В обществе существует консенсус: нельзя уступать врагу. Однако есть украинцы, которые буквально сдерживают себя от того, чтобы вслух говорить: "Кому нужен Донбасс? Не стоит посылать туда бойцов". Здесь в полной мере проявляется цензура, поскольку такие заявления могут квалифицироваться как призывы к нарушению территориальной целостности. Но есть и самоцензура. Поскольку за годы войны общество научилось самостоятельно отличать безопасное и разрешенное от опасного и запрещенного.
Помимо цензуры в различных проявлениях, во время войны проявился еще один класс психологических феноменов. Если человек не допускает определенные моменты в свое сознание, это вытеснение или отрицание (бытовое определение этих понятий – самообман). Чисто психологические механизмы защиты, которые оберегают психику от того, что для нас является невыносимым.
Ближайшее будущее сулит нам много неприятностей, которым мы не сможем полноценно противостоять. Если россияне будут уничтожать инфраструктуру крупных городов, а у нас не будет ракет для ПВО, что мы будем делать? Мы способны купить "Экофло", позаботиться об утеплении жилья, запастись водой. Но не можем сообща построить канализацию или АЭС по всей стране. Все это понимают.
В долгосрочной перспективе: мы не знаем, какими выйдем из этой войны, какой уровень травматизации получим, сможем ли с ним справиться. Бояться – нормально, пока страх не парализует.
По моему убеждению, большинство украинцев всё-таки не боятся будущего. Иначе мы бы не воевали. Посмотрите, как мы относимся к молодым призывникам. Ведь это первая война в мире, в которой сражаются преимущественно мужчины и женщины среднего возраста, потому что есть ощущение, что молодёжь нужно беречь для будущего.
Мы сохраняем надежду на лучшее, несмотря на то, что света в конце туннеля не видно. Действительно, есть много страхов относительно будущего, но нет страха перед будущим как таковым.
Почему гражданские лица обманывают самих себя: рассказывает Юрий Прохасько
Почему мы прибегаем к самоцензуре? Мне кажется, в этом есть два аспекта. Первый – инстинкт самосохранения. Когда сообществу угрожает опасность, соображения самосохранения становятся определяющими. Тогда мы говорим себе, что нельзя допускать никаких расладок, не стоит сеять сомнения, в том числе в отношении того, что мы называем властной осью.
Второе – понятие такта. Мы всегда руководствуемся им в сосуществовании с другими гражданами. Такт велит нам что-то выделить, что-то обойти, что-то подчеркнуть, где-то недоговорить, а где-то вообще промолчать. Во время войны, очевидно, это усиливается.
Границы между самоцензурой и самообманом очень размыты и зависят от контекста. Мы обманываем себя, чтобы избежать боли, неприятностей, фрустрации. Это способ замаскировать противоречия в себе.
Например, кто-то из нас говорит: "Очевидно, мобилизация необходима. Это залог нашей стойкости и обороноспособности. Кто-то должен воевать". И сразу добавляет: "Но не я и не кто-то из моих близких". Еще один пример: кто-то одновременно считает ВСУ замечательной и героической структурой, а ТЦК – преступной и абсолютно аморальной организацией.
Добавим ещё фактор времени. Надо признать, что наши установки и взгляды меняются. Некоторые люди в начале войны полностью запрещали себе не то что развлечения, а вообще любые удовольствия, например, посмотреть сериал, поскольку считали, что не следует отдыхать во время войны. Со временем такие ограничения ослаблялись.
В 2022 году мы могли говорить: "навсегда запомню" или "вечно буду верной (-им)", или "никогда не отрекусь от каких-то убеждений". А потом прошло время, изменились обстоятельства или просто оказалось, что война продлится долго, и мы вдруг почувствовали, что уже готовы изменить свои взгляды.
Нам неловко перед самими собой, потому что возникает вопрос: как я мог так быстро предать свои принципы? Тогда люди начинают искать себе оправдания. Самообман также является способом скрыть от себя готовность поступаться своими убеждениями или клятвами.
Меньше всего мы пытаемся думать о том, что война может не закончиться при нашей жизни. Здесь "при нашей жизни" имеет жуткий двойной смысл, поскольку может означать, что война продлится дольше, чем обычная человеческая жизнь, или что мы погибнем в этой войне.
Я думаю, эта адская дилемма является корнем всех наших сомнений относительно целесообразности выстраивания каких-либо жизненных стратегий. Остаться в Украине или уехать за границу? Начать любовные отношения или создать семью – обречено ли это на провал? Рожать детей дома или в других странах? И что будет за границей: лучше или хуже? Какой выбор сделать в условиях такой фундаментальной неопределенности? Это чрезвычайно сложно.
В продолжение темы неопределенности можно добавить еще один важный вопрос: какую цену мы готовы платить за сопротивление и как долго? Это вопрос всех вопросов, который мы не задаем даже себе, потому что не знаем на него ответа. Но мы все, кроме, возможно, коллаборационистов, полностью убеждены: если России удастся поработить Украину, то это будет означать не просто смерть политического сообщества, а физическую смерть большинства из нас. Или, во всяком случае, очень унизительное рабство.
Мы все осознаем, что цена прекращения сопротивления будет неизмеримо выше, чем цена его продолжения. И это, мне кажется, неосознанный общественный консенсус, который позволяет нам держаться вместе. Кто-то сказал, что "потом" (после войны – УП) будем разбираться, кто что говорил, кто как думал, кто как поступал. Значит, есть оптимизм, что это "потом" наступит.
Читайте также: Мы боимся понять, что война не закончится при нашей жизни – интервью с психоаналитиком Юрием Прохасько
Топ-5 запретных тем для военных
Критика командования.
Безопасность бойцов: расположение позиций, детали предстоящих операций.
Унижение и насилие в армии – от словесных конфликтов до избиений.
Частные услуги, такие как строительство дома для командира.
Любые незаконные договоренности с высшим военным руководством.
Почему молчат военные: рассказывает доброволец
Из чего состоит самоцензура военного? Первый элемент – безопасность подразделения. Это абсолютно целесообразно. Мы фильтруем фотографии и посты, которые собираемся публиковать в соцсетях, потому что вражеские разведчики постоянно следят за нами. Когда общаемся по телефону с родными или даже с сослуживцами, не делимся тем, что может "раскрыть" расположение подразделения или боевые планы.
Второй элемент – умалчивание о своей реальной роли в армии. Вокруг военных существует особая аура защитников, которая создает воинственный образ. В реальности этот образ не всегда соответствует действительности. Условно говоря, человек в пикселях, но служит делопроизводителем. Некоторые могут стесняться и рассказывать знакомым: "Нам запрещено говорить, чем мы занимаемся", чтобы поддерживать иллюзию своей воинственности.
Еще один вариант: многие мобилизованные, которые были успешны и имели высокооплачиваемую работу в гражданской жизни, стали обычными солдатами в армии. Некоторые из них служат в роте охраны – фактически работают обычными охранниками. Это очень серьезное понижение социального статуса. Будет ли человек об этом рассказывать? Не уверен.
Все следующие элементы самоцензуры находятся в "серой зоне". Третий – критика командования. Когда военные называют себя "рабами системы", они не преувеличивают. В армии условия твоей службы полностью зависят от военного руководства.
Комментарии для СМИ или посты в соцсетях, касающиеся подразделения, просматривают командиры, и они могут быть недовольны тем, что ты скажешь. Если в гражданской жизни я могу сказать, что давать интервью – мое право, то в армии это не проходит. Я могу рассказывать журналистам о своей love story, но не о службе.
Когда вы общаетесь с должностными лицами крупной корпорации или сотрудниками правоохранительных органов, то сталкиваетесь с похожей ситуацией. Спикеры сначала говорят на ужасном языке, а потом согласовывают каждое слово. Это не значит, что они тупые и не умеют говорить по-человечески. Это связано с тем, что каждое их слово анализирует начальство, чтобы никто не бросил тень на коллектив. Так вот, в армии всё ещё жестче, потому что из корпорации или прокуратуры можно уволиться, а из армии – ни за что.
Если боец всё же выражает свою гражданскую позицию – это кошмар для командира. Представьте себе, в его подразделении служит рядовой, который в гражданской жизни – ни фига не рядовой, а общественный деятель с аудиторией в более чем полсотни тысяч. Он рассказывает об армейских ужасах, о том, что не нужно мобилизовывать 50-летних, и вообще о том, что пора объявить мир. За такие заявления можно получить даже выговор от командира.
В Вооружённых силах Украины царит атмосфера унижений. Некоторые из них, с точки зрения кадрового военного, проработавшего всю жизнь в системе, являются не унижением, а нормой. Например, некомпетентный командир отдаёт идиотские приказы, общается исключительно матом, заставляет лишний раз выстраиваться и отжиматься.
Где-то унижений больше, а где-то меньше. Иногда случаются перегибы, такие как избиение военных. Часто это зависит от конкретного командира. Но общая унизительная атмосфера в армии процветает. Конечно, почти никто не рассказывает об унижениях, потому что просто стыдно. Это четвертый элемент самоцензуры.
Точно так же военные умалчивают о любых услугах, оказываемых командиру. Он может давать поручения, касающиеся не службы, а личных интересов. Иногда отличить служебный долг от частной услуги очень сложно. Например, повар готовит еду для командира по отдельно разработанному меню. С одной стороны, он готовит не только для "старшего", но и для других военных. Но ведь командир попросил, а повар выполняет.
А бывает так, что командир нарушает закон. Тогда он и "замажет" сообщника. Например, "ты мне сделаешь ремонт в доме, а я тебе "боевые" выпишу". Наверное, можешь отказаться, но будет скандал, и неизвестно, какова будет твоя судьба. Может, придется идти в штурм. Если согласишься и сделаешь ремонт, а он тебе "боевые" выпишет, то всё – вы сообщники. Много ли таких ситуаций? К сожалению, да.
Я с уважением отношусь к журналистским расследованиям о злоупотреблениях в армии. На разных этапах службы я мог бы предоставить столько информации для таких материалов! Но это разрушит мою жизнь и снизит эффективность подразделения.
На мой взгляд, пока граница не перейдена и нет таких ужасов, как в "Скалах", лучше не выносить сор из избы, а загребать под ковёр. Прибегаю ли я к самоцензуре? Безусловно.
Читайте также: "Ложь медленно пожирает нас". Как правда становится жертвой войны
***
Самоцензура в армии – не украинское ноу-хау. Она существует во всех армиях мира, как и цензура. Особенно когда речь идет о безопасности воинов в боевых условиях.
Главное, не переусердствовать с заметанием мусора под ковёр. Ведь со временем он никуда не исчезает, а лишь накапливается. Замалчивание только усугубляет проблемы, а не способствует их решению.
Не переусердствовать с самоцензурой и самообманом – задача со звездочкой и для гражданских лиц.
"Пока самоцензура, отрицание и вытеснение позволяют нам жить и быть продуктивными – ходить на работу, платить налоги, заботиться о себе и близких, думать о вечном и прекрасном, – это нормально. Если вытеснение искажает образ реальности настолько, что это делает невозможным адекватную оценку, конечно, о сопротивлении, адаптации и продуктивной жизни говорить нельзя", – говорит УП Светлана Чунихина.
Поэтому нам приходится балансировать между принятием суровой реальности и вытеснением невыносимого.
"Ведь пропускать через себя реальность такой, какая она есть на самом деле – со всем невыразимым ужасом – это опасная крайность, способная парализовать сознание.
Чтобы сохранить способность функционировать, необходимо время от времени приоткрывать дверь в печаль и ужас. Мы делаем это, когда сопереживаем погибшим в результате обстрелов, оплакиваем близких и знакомых, не спим по ночам из-за атак. Но при этом необходимо держаться светлой стороны жизни", – резюмирует политический психолог.
Ангелина Страшкулич, УП