Почему Европе так трудно увидеть украинских мирных жителей в плену?

Гражданский плен — это категория, которой не должно быть. Сама идея такого ограничения свободы уже является преступлением согласно международному праву.

Согласно Женевским конвенциям, гражданских лиц нельзя брать в заложники и использовать в качестве разменной монеты. Поэтому у международного сообщества до сих пор нет четкой "дорожной карты": что делать, когда государство систематически похищает некомбатантов, держит их в тюрьмах, осуждает по сфабрикованным статьям и использует в качестве инструмента оккупации.

Существуют процедуры в отношении военнопленных. Есть отдельные политические рамки в отношении похищенных детей. А гражданские заложники как будто проваливаются между категориями.

Этот подход напоминает мне опыт наших военных на совместных учениях со странами НАТО. Иностранные инструкторы говорят: когда есть раненый, нужно подъехать, посадить его в машину и вывезти. Наши военные на такое могут только смеяться. Потому что когда тебя обстреливает артиллерия, когда небо простреливают дроны, когда каждое движение может стоить жизни, простая инструкция перестает работать.

С гражданскими заложниками похожая ситуация. На бумаге всё ясно: гражданских нельзя похищать, пытать и удерживать. В реальности Россия это делает. Массово. Системно. И международная система, которая десятилетиями выстраивала подход, при котором правила, по крайней мере, имеют значение, оказывается плохо подготовленной к государству, которое использует саму имитацию закона как инструмент террора.

Европа на протяжении многих десятилетий восстанавливала себя как регион, где закон имеет значение. Не то чтобы этот закон всегда работал идеально. Но сам принцип важен: если человека задержали, должна быть процедура; если есть суд, должно быть дело; если есть обвинение, должно быть доказательство; если есть наказание, оно должно быть результатом правового процесса.

В нелиберальных системах всё иначе. Там суд может быть не способом установить правду, а способом оформить насилие. Протокол может не защищать человека, а скрывать преступление. Приговор может быть не завершением расследования, а частью оккупационной политики.

Именно здесь и начинается проблема европейского понимания. Есть факты: украинских гражданских лиц похищают, держат без связи с семьями, подвергают пыткам, перевозят между оккупированными территориями и Россией, осуждают за "шпионаж", "терроризм", "экстремизм", "диверсии". Но европейской политической и гражданской среде часто непонятно, почему это происходит и каким должен быть политический ответ.

Если человека осудили за "шпионаж", даже если все понимают, что дело сфабриковано, в западном сознании всё равно срабатывает юридическая рамка. Был суд. Есть статья. Есть приговор. Возможно, нужно говорить о нарушении прав заключённого? Может, нужно требовать доступа к адвокату и гуманного обращения?

Однако этого недостаточно. Потому что проблема не только в том, что с украинскими гражданскими лицами плохо обращаются в российских тюрьмах. Проблема в том, что их вообще не должно быть в этих тюрьмах.

Европейцам часто сложно понять саму логику оккупации. Не оккупации как смены флага над административным зданием, а оккупации как системы контроля и запугивания.

Россия похищает не только тех, кто держал оружие. Она похищает мэров, журналистов, священников, активистов, учителей, волонтеров, родственников военных, людей, которые отказались сотрудничать, людей, которые просто были заметны в своей общине.

Для украинцев это не требует долгих объяснений. Мы понимаем, что российская оккупация наказывает не только за действия, но и за идентичность, лояльность, память, язык, нежелание подчиниться.

Быть украинцем или крымским татарином в условиях оккупации уже может быть достаточным основанием для подозрения. А подозрение в российской системе очень быстро превращается в пытки, подвал, СИЗО, этап и приговор.

Но европейское сознание часто ищет рациональное объяснение там, где рациональность является лишь частью механизма. Почему именно этот человек? Что она сделала? Почему её осудили? В чём заключалось дело? Была ли у неё связь с армией? Действительно ли она могла передавать информацию?

Эти вопросы кажутся естественными для правовой культуры, но в контексте российской оккупации они часто ведут в ловушку. Ведь решение о похищении и удержании украинских гражданских лиц носит не правовой, а политический характер.

Другая проблема заключается в том, что каждый случай похищения и удержания гражданских лиц уникален. У каждого человека своя биография, семья, история. Свой путь через оккупацию, подвал, СИЗО, колонию.

Мы видим закономерности. Мы понимаем, что это не единичные эксцессы, а часть государственной политики. Но для внешней аудитории эта тема часто распадается на сотни отдельных историй.

Показательно, как ЕС вводит санкции в отношении лиц, причастных не к преступлениям похищения и удержания гражданских лиц, а именно к ограничению прав заключённых.

В ноябре 2025 года ЕС ввёл санкции в отношении десяти человек, среди которых были высокопоставленные чиновники российской Федеральной службы исполнения наказаний в Ростовской области. Речь шла об учреждениях, где заключённых, в частности украинцев, избивали, лишали медицинской помощи, содержали в ужасных условиях и принуждали к признаниям во время допросов. Совет ЕС также упомянул о смертях в результате жестокого обращения, в частности об украинской журналистке Виктории Рощиной.

Это важно. Но этого недостаточно.

Потому что у ЕС до сих пор нет полноценного санкционного механизма против всей системы похищений, фабрикации дел, незаконных судебных процессов, этапирования и содержания украинских гражданских лиц.

Вводить санкции против тюремщиков за избиения – это логично и понятно для европейской системы. Вводить санкции против всей цепочки захвата гражданского лица – от оккупационной администрации, ФСБ, следователя, прокурора, судьи, конвоя, колонии и до пропагандиста, который называет этого человека "террористом", – значительно сложнее. Для этого нужно признать, что перед нами не набор нарушений прав человека, а система государственного заложничества.

И здесь мы подходим к самому важному. Европа не обязательно равнодушна. Часто наоборот — люди, с которыми мы говорим, искренне шокированы. Они спрашивают: это ужасно, но что именно мы можем сделать?

Мы слышали это в первые годы работы с темой депортированных детей. Нас спрашивали, иногда со слезами на глазах: какое быстрое решение? Как вернуть детей? Что может сделать конкретный депутат, министр, правительство, международная организация?

Когда мы отвечали, что нужно ужесточать санкции против России, поддерживать Украину, оказывать политическое давление, искать виновных, называть институты, работать с правительствами и СМИ — этого часто не хотели слышать. Потому что это звучало слишком сложно и неприятно. Хотелось одной гуманитарной кнопки, которую можно нажать — и дети вернутся.

Теперь европейские политики сами говорят о депортированных детях в этом контексте: нужно давление, санкции, международная коалиция, поддержка Украины, политическая изоляция России, ответственность конкретных лиц.

С гражданскими заложниками должно быть так же, ведь простого решения не существует. Нет одного переговорщика, одного обмена, одной гуманитарной формулы, которая вернёт всех. Поэтому наша задача — не убеждать Европу "сочувствовать". Сочувствие есть, но оно не является политическим инструментом.

Нам нужно убедить европейское сообщество, что гражданские заложники — это не гуманитарная периферия войны, а один из центральных механизмов российской оккупационной политики. Это не тема "после победы" и не пункт исключительно для будущих трибуналов. Это живая система насилия, которая работает сейчас. Ответ на неё тоже должен быть политическим уже сейчас.

Нужен отдельный санкционный трек в отношении похищения, незаконного удержания, насильственных исчезновений и пыток украинских гражданских лиц. Нужны санкции против следователей, прокуроров, судей, тюремщиков, должностных лиц оккупационных администраций, сотрудников ФСБ и ФСВП, руководителей колоний, врачей, покрывающих пытки, и пропагандистов, легитимизирующих эти приговоры. Необходимо, чтобы вопрос о гражданских заложниках поднимался на самых высоких политических уровнях так же регулярно, как вопросы военной помощи, энергетики, санкций и переговоров.

И главное — никакой нормализации отношений с Россией, никакого ослабления санкций, никаких мирных рамок без требования освобождения и установления судьбы украинских гражданских лиц, которых она похитила.

Именно поэтому нам не нужно просить Европу просто больше говорить об украинских гражданских лицах в плену. Нам нужно требовать, чтобы она наконец назвала эту систему тем, чем она является: государственной политикой похищения и захвата в заложники. И начала действовать соответственно.

Анастасия Марушевская, соучредительница и исполнительный директор общественной организации PR Army