Независимость человека. Почему украинское общество меняется быстрее, чем государство
К 35-летию независимости Украины
В этом августе Украина будет отмечать тридцать пять лет независимости. Такие даты обычно побуждают подводить определенные итоги, перечислять достижения государства, обсуждать, действительно ли Украина обрела в 1991 году независимость или просто воссоздала УССР. Но в этом августе мне хочется поговорить о другом: об эволюции независимости человека в украинском государстве.
Июльский соцопрос показал: 59% украинцев доверяют Владимиру Зеленскому. В то же время 72% не поддержали его решение об увольнении Михаила Федорова, а 55% поддержали отставку Александра Сырского. Это свидетельствует о том, что общество не отказало президенту в доверии, но и не передало ему право автоматически определять, какое кадровое решение является правильным.
Конечно, это можно воспринять лишь как очередную политическую турбулентность. Но, возможно, перед нами более важный симптом. Украинцы постепенно учатся доверять без поклонения, поддерживать государство, не отказываясь от собственного мнения, признавать лидерство, не будучи готовыми выдать абсолютный мандат.
Другое исследование Киевского международного института социологии, проведенное в начале лета, показало: доля тех, кто считал допустимым вмешательство президента в работу правительства и парламента вопреки конституционному распределению полномочий, сократилась с 79% в июле 2022 года до 52% в мае 2026-го. До 38% выросла доля граждан, настаивающих на сохранении разделения властей даже во время войны. 67% считали, что после её завершения президентская власть должна обновиться.
Я бы назвала это критической лояльностью. Это не свидетельствует о разочаровании в государстве и пока не является отказом от идеи "сильного лидерства". Но постепенно разделяются понятия, которые в патерналистском обществе сливаются: доверие и послушание, единство и молчание, авторитет и бесконтрольность.
За тридцать пять лет изменилась не только Украина. Изменился человек в его отношениях с государством.
Двойное наследие
В 1991 году мы получили государство в наследство. Это точно не был фундамент, на котором можно было сразу создать либеральную демократию. Независимая Украина унаследовала государственные институты, созданные не только в другой политической, но и в совершенно другой антропологической системе. Рассчитанные не на гражданина, имеющего право голоса и право влиять на правила, а на население, которым необходимо управлять.
Советская партийная система управления умела передавать приказ сверху вниз, мобилизовывать ресурсы, выполнять план, вести учет и наказывать за отклонения. И не умела слушать человека, признавать его индивидуальные интересы или пересматривать решения под влиянием информации снизу.
Было бы упрощением утверждать, что советская армия, больница, школа и социальные учреждения буквально происходили от пенитенциарной системы, но у них с ней была общая институциональная логика: закрытость, жесткая вертикаль, презумпция правоты начальника, наказание за "плохие новости", слабый внешний контроль и почти полная беспомощность человека перед учреждением.
Советская система создавала пространство несвободы на всех уровнях. Принуждение могло называться дисциплиной, опекой, воспитанием или медицинской целесообразностью. Суть одна: система всегда знает лучше, а человек должен подчиняться.
Мы унаследовали и культуру отношений с властью и друг с другом. Не доверять государству, но ждать от него защиты. Не полагаться на формальные правила, но искать благосклонности человека, который может сделать исключение. Не спорить с начальством открыто, но обходить его решения через полезные знакомства. Не брать на себя ответственность там, где за инициативу могут наказать. Искать не справедливый институт, а хорошего руководителя.
Я сознательно не называю это "советским менталитетом". Такая формулировка превращает исторически выработанные модели поведения в якобы неизменное свойство народа. Многие из них были рациональными адаптациями к жизни в условиях, когда право не защищало человека, публичная инициатива была рискованной, а выживание зависело от частных сетей.
Это было своего рода естественным приспособлением. Если право не работает, человек ищет знакомого. Если власть невозможно контролировать, формируется привычка возлагать надежды на хорошего правителя. Если за самостоятельность и собственное мнение наказывают, то безопаснее не проявлять их. Если государство ведет себя как отец, который всё решает, общество учится вести себя как ребенок, то есть требовать опеки, избегать ответственности и в то же время вводить опекуна в заблуждение.
Патернализм не ограничивался политикой. Он был культурной грамматикой неравных отношений в семье, школе, больнице и на работе: "Я знаю лучше. Я старше, сильнее или компетентнее. Я отвечаю за тебя и именно поэтому имею право не спрашивать твоего мнения".
Эта формула может выглядеть как забота. Но ведь в ней заложена возможность унижения. Человек, о котором заботятся, не признавая его голоса, становится объектом. Его можно воспитывать стыдом, лечить без объяснений, дисциплинировать страхом, защищать от правды и наказывать за неблагодарность.
Институты ожидали покорности. Люди ожидали, что руководитель решит их проблему. Власть не доверяла гражданину. Гражданин не доверял правилам.
Однако это было не единственное наше наследие. Рядом существовала и развивалась другая традиция: диссидентское движение, религиозные и местные общины, семейная взаимопомощь, студенческая "Революция на граните", привычка самоорганизовываться там, где государство отсутствовало или было враждебно настроено.
Украинское общество долгое время оставалось между этими полюсами. Мировое исследование ценностей ещё до полномасштабной войны, в 2020 году, фиксировало медленное, но заметное движение Украины от ценностей выживания к ценностям самовыражения, то есть от потребности прежде всего в защите и предсказуемости к большему значению личного выбора, участия и автономии.
От населения к гражданам
Украинские революции можно рассматривать как последовательное обучение субъектности.
В 2004 году миллионы людей доказывали, что их голос имеет значение и не может быть проигнорирован властью. В 2013–2014 годах к этому добавилось осознание: достоинство человека ограничивает власть государства, а государственное насилие не становится приемлемым только потому, что его применяют люди в форме.
После 2014 года украинцы всё чаще не только требовали от государства перемен, но и начали их созидать. Волонтерские сети, ветеранские организации, реформы, новые общественные институты, децентрализация постепенно размывали границу между государством как единым субъектом и населением как пассивным получателем решений. Ещё до большой войны Украина выделялась среди постсоветских государств способностью граждан вставать на защиту своих прав и сопротивляться узурпации власти.
В 2022 году эта способность стала условием физического выживания государства. Украина выстояла не только благодаря приказам, которые спускались по вертикали. Она выстояла благодаря миллионам людей, которые не ждали разрешения. Они вывозили незнакомых людей из опасных городов, организовывали логистику для подразделений, превращали собственные предприятия в волонтерские центры. Кто-то разрабатывал технологии, ремонтировал технику, организовывал жилье, находил лекарства или добывал оружие.
И это точно не свидетельствовало об отсутствии государства. Это была другая модель государственности, в которой гражданин не только выполняет или получает, но и сам берет на себя часть ответственности за общие интересы.
Мы привыкли описывать это как исключительную горизонтальную солидарность украинцев. И она действительно является нашей силой. Но горизонтальность сама по себе не гарантирует уважения к человеку. Толпа, сообщество или социальная сеть также могут унижать, преследовать и отказывать другому в праве на сложность. Настоящий водораздел проходит не просто между горизонтальной страной и вертикальным государством. Он проходит между двумя способами видеть человека: как субъекта, чье достоинство ограничивает мою власть, или как объект, которым можно распорядиться ради правильной цели.
Именно поэтому для меня важны протесты 2025 и 2026 годов. В июле 2025 года молодые и совсем юные украинцы вышли на улицы против ограничения независимости антикоррупционных органов. Мои дети тогда сказали мне: "Мама, мы сами, теперь это уже наша Революция, вы свою отстояли". В результате протестов президент и парламент вернули всё на прежнее место. Это был опыт субъектности этого нового поколения.
В июле 2026 года они снова протестовали. Теперь уже против кадровых решений в секторе обороны. Не стоит утверждать, что каждое последующее государственное решение было прямым следствием действий улицы. Важнее другое: даже во время войны публичное несогласие не стало автоматически ни предательством, ни попыткой разрушить государство. Оно стало нашим способом влияния на решения власти.
Молодые украинцы уже во второй раз за время полномасштабного вторжения убедились, что их присутствие в публичном пространстве может изменять политическую реальность. Для поколения, которое рождалось и взрослело во время войны, это важный урок: государство — это не отец, которого можно только любить или ненавидеть, а общее дело, за решение которого мы несем ответственность.
У меня нет иллюзий, и я не провозглашаю смерть украинского патернализма. Общество до сих пор ищет простых решений и новых идеальных лидеров. Мы легко переходим от восхищения человеком к его демонизации. Моральная уверенность в собственной правоте часто не позволяет нам видеть достоинства оппонента. Но перемена уже произошла: всё больше украинцев не хотят выбирать между безусловным поклонением власти и тотальным отрицанием государства. Они хотят иметь право поддерживать государство и в то же время судить о его решениях.
Институциональная непереносимость субъектности
Центральное противоречие современной Украины: украинское общество всё больше состоит из людей, которые хотят понимать правила, иметь право голоса, брать на себя ответственность и влиять на решения. Но значительная часть наших институтов и по своей структуре, и по управленческой культуре до сих пор рассчитана на послушного исполнителя, зависимого просителя или управляемый ресурс.
У Украины есть проблема не только с обесцениванием человека. У нее есть проблема с институциональной непереносимостью субъектности. Беззащитного человека система превращает в объект. Автономного, свободолюбивого и независимого воспринимает как проблему, которую нужно подавить, нейтрализовать или вытолкнуть из системы.
Субъектность не означает, что каждый может делать только то, что считает правильным. Она не отрицает дисциплины, профессиональной компетентности, иерархии или обязанности выполнять законный приказ. В демократическом государстве субъект — это человек, который знает и понимает правила, имеет доступ к информации, может выразить свою позицию, знает пределы собственного решения и отвечает за его последствия. Человек, который не теряет достоинства только потому, что стал подчинённым, зависимым, мобилизованным или больным.
Так сложилось, что наиболее остро этот конфликт сегодня прослеживается в армии. Армия — это особый институт. Она не может существовать без вертикали, приказа и принуждения. Военнослужащий не может просто покинуть подразделение, когда его не устраивает руководство, или отказаться от задания, которое кажется ему нецелесообразным. Поэтому власть командира над человеком должна быть ограничена не меньшими, а более высокими требованиями к компетентности и ответственности.
В то же время современная война требует от военного максимальной субъектности. Он должен самостоятельно оценивать ситуацию, быстро осваивать новые технологии, принимать решения с риском для жизни, проявлять инициативу, брать на себя ответственность за других и действовать тогда, когда связь с командованием потеряна. Западная доктрина mission command прямо основана на доверии, чётком намерении командира, децентрализованном выполнении и дисциплинированной инициативе подчинённых. Опыт войны в Украине усиливает значение лидерства на низовом уровне и способности действовать без постоянного контроля сверху.
Но в армии человек может столкнуться с противоположной логикой. Ему не объясняют правил. Он не видит перспектив службы. Ему сложно уволиться. У неё нет безопасного способа сообщить о насилии, ошибке или некомпетентности командира. Вопрос воспринимается как нелояльность, а плохая новость представляет угрозу для того, кто её сообщил. Система хочет получить ответственного и инициативного военного на поле боя, но формирует его методами, которые разрушают доверие, инициативу и чувство личной ответственности.
Государство не может требовать от человека субъектности в окопе, если по дороге к окопу и внутри войска обращается с ним как с объектом.
Расследования, выявившие нарушения прав человека и закона в штурмовых полках, сделали это противоречие особенно заметным. В армии есть подразделения и командиры, которые строят культуру, основанную на доверии, профессионализме, сильном сержантском корпусе, честности и ответственности за людей. Поэтому общество остро реагирует на случаи унижения: оно знает, что армия может быть другой.
Назначение Михаила Драпатого главнокомандующим ВСУ в июле 2026 года важно в этом контексте не только как кадровое изменение. Оно вынесло на самый высокий уровень военного руководства иной язык ответственности. После назначения Драпатый заявил, что будет работать с ответственностью и уважением к людям, защищающим государство. Но более важными для меня были его слова после российского удара по учебному полигону в июне 2025 года, когда он подал рапорт об отставке с должности командующего Сухопутными войсками. Драпатый тогда признал, что не смог обеспечить выполнение собственных приказов и "не изменил отношение к человеку в строю". Он настаивал, что главная ответственность — на командовании, а командир должен отвечать "за приказ, за решение, за человека".
Для украинской военной культуры это не просто гуманистическая риторика. Это попытка изменить саму конструкцию ответственности. В вертикали доминирования начальник отвечает перед вышестоящим начальником за выполненное задание, а давление, ошибки и потери передаются вниз. В вертикали ответственности командир отвечает не только за то, выполнен ли приказ, но и за качество решения, созданные условия, достоверность информации и судьбу людей, которым он отдает приказы. Первая вертикаль требует повиновения. Вторая — знаний и дисциплины, но в первую очередь субъектных людей.
Публичные заявления нового главнокомандующего ещё не являются доказательством изменения армии. Это обязательство, по которому теперь можно оценивать решения. Человекоцентричность в армии — не сентиментальная альтернатива боеспособности. Она является её условием.
Там, где человек не может встать
На мой взгляд, второй по важности для нас является система здравоохранения. Ведь каждый человек, от рождения до смерти, является не только её пользователем, но часто и заложником. История трансформации украинской медицины свидетельствует о приоритете управляемости системы над субъектностью человека.
Медицинская реформа сделала важный шаг к субъектности пациента. Человек получил право выбирать семейного врача, а государственное финансирование стало направляться в соответствии с его выбором. Но свобода выбора наиболее эффективно работает на входе в систему. Часто на этом она и заканчивается.
Ветеран Олег Симороз, потерявший на войне обе ноги, рассказывал, как после завершения хирургических вмешательств ему предложили выписаться домой. Формально острый этап лечения закончился. Но Олег ещё не мог самостоятельно сидеть и полностью зависел от помощи родителей. Только длительная интенсивная реабилитация, ставшая возможной не благодаря государству, а благодаря частным фондам и близким, вернула ему возможность сидеть, вставать и передвигаться на протезах.
Эта история не является обвинением врачей, спасших ему жизнь. Наоборот, она показывает, что профессионально выполненная операция и человекоцентричная помощь — не одно и то же.
Мы становимся обществом людей, где почти каждый, военный или гражданский, имеет опыт травмы — ментальной или физической. Система, ориентированная исключительно на достижение клинической цели, нам не подходит. Нам нужна система, которая стимулирует возвращение человека к полноценной жизни по его собственному выбору.
Для человека после ранения и травмы жизнь часто начинается со сложной отметки. И именно на этом переходе ответственность системы часто распадается. Сложный маршрут через несколько больниц, ампутация, реанимация, реабилитация, которой часто недостаточно. Протезирование, несмотря на большие государственные расходы, до сих пор существует в отдельной административной реальности, которая не может обеспечить контроль качества; человек теряется между системами, документы приходится собирать самостоятельно, а уход почти автоматически переходит к семье, если она есть. Исследования пути раненых и ветеранов фиксируют фрагментарность маршрута, недостаток информации, координации и сопровождения, из-за чего близкие нередко становятся не просто опорой, а фактическими менеджерами лечения и восстановления.
После тяжёлой работы на войне, боли и испытаний, оказавшись в системе, которая должна восстанавливать и поддерживать, человек чувствует себя обесцененным.
Унижение в больнице не всегда выглядит как преднамеренная грубость. Это часть культуры, которая въелась в больничные стены, как неистребимый больничный стафилококк.
Не дали воды, не объяснили медицинское вмешательство, не спросили о самочувствии, не помогли сесть или сходить в туалет, не сменили белье, не обеспечили обезболивание вовремя, не накормили. Говорили о пациенте в его присутствии так, будто его нет. Решили, что уход — дело родственников. Демократия в больнице проверяется не тогда, когда человек выбирает семейного врача. Она проверяется в три часа ночи, когда человек не может сам подняться с кровати.
Более сильный не должен получать право на унижение только потому, что более слабый не может уйти. Врач не теряет профессионального авторитета, когда объясняет своё решение. Медсестра или санитарка не становится прислугой, когда помогает человеку с базовыми потребностями. Пациент не перестает быть субъектом из-за того, что его тело временно или навсегда стало зависимым.
Национальная служба здоровья Украины работает над тем, чтобы обеспечить принцип "деньги следуют за пациентом". Следующим этапом реформы должно стать обучение системы видеть в пациенте человека.
Субъектность не возникает в воинской части, больничной палате или на избирательном участке. Она формируется значительно раньше: в семье и школе. Идея новой украинской школы строилась на понятиях партнерства, детскоцентризма, взаимодействия и признания ребенка субъектом образовательного процесса. Но в реальной жизни эти принципы до сих пор сосуществуют со старой моделью, где у учителя есть правильный ответ, возражение считается неуважением, а стыд и страх остаются средствами дисциплины.
Государство, которое хочет получить ответственного гражданина и военного, не может годами воспитывать послушного исполнителя. Человек должен научиться критически мыслить, отстаивать своё мнение, задавать вопросы, но при этом не только требовать, но и нести ответственность; не только сомневаться в авторитете, но и признавать и уважать компетентность.
Независимость как европейский выбор
За тридцать пять лет Украина прошла огромный путь.
Мы не стали обществом без патернализма, агрессии или унижения. Наши институты не избавились от советской логики. И война не всегда ускоряет демократическую трансформацию. Но война одновременно показала другую Украину. Украину людей, способных самостоятельно принимать решения. Военных, которые перестраивают подразделения. Врачей, которые остались в стране, работают в прифронтовых общинах, оперируют в бомбоубежищах. Волонтеров, которые превращаются в профессиональные организации. Граждан, которые выходят на улицы не для того, чтобы разрушить государство, а чтобы вернуть его к собственным правилам. Молодежь, которая не видит противоречия между любовью к стране и критикой власти.
Общество меняется и не соглашается быть населением, которым управляют, и хочет быть сообществом, участвующим в управлении государством. Теперь меняться должны институты.
В ближайшие годы эта трансформация будет совпадать с движением Украины в сторону Европейского Союза. В июле 2026 года Совет ЕС обновил План Украины, увязав дополнительные 8,3 миллиарда евро бюджетной поддержки с реализацией новых реформ. В план добавлены 27 конкретных шагов, десять из которых требуют изменений в законодательстве. Речь идет о верховенстве права, борьбе с коррупцией и институциональных изменениях, необходимых для вступления в ЕС. Деньги будут поступать не как вознаграждение за правильные слова, а после проверки выполненных обязательств.
Общая логика понятна. Европейский Союз связывает поддержку Украины с наличием институтов, которые действуют по правилам, ограничивают произвол власти, защищают собственную автономию и позволяют проверить, как принимаются и выполняются решения.
Европа требует от украинского государства того же, чего гражданин всё чаще требует от него изнутри. Важно не попасть в ловушку ожидания, что Брюссель выберет для нас правильные законы, проконтролирует наших чиновников и вознаградит очередным траншем. Это не станет выходом из патернализма. Настоящая европейская интеграция начнётся тогда, когда верховенство права, независимость институтов и человеческое достоинство перестанут быть условиями, которые нам выдвигают другие. Когда мы признаем их собственными условиями существования Украины.
Не подавлять субъектность человека, а научиться строить на ней силу государства. В этом и заключается самый глубокий смысл нашего европейского выбора.
Татьяна Гавриш