Америка, за которую извиняются
Последнюю неделю в Соединенных Штатах я постоянно слышу извинения. Как только говорю, что я из Украины, люди начинают объяснять, что не поддерживают решения своей администрации и хотят, чтобы я знала: политика Трампа не отражает их отношение к нам.
Это очень разные люди — водители Uber, студенты, профессора университетов Лиги плюща, сенаторы и конгрессмены. Среди них есть республиканцы, для которых нынешний курс Вашингтона также неприемлем.
Мои беседы не являются социологическим исследованием. Я благодарна за эти слова, хотя мне трудно найти ответ. Пока мне говорят о том, что Америка больше, чем её администрация, я думаю о наших людях, для которых задержка помощи означает ещё одну ночь под российской ракетной атакой с меньшими шансами выжить.
В геополитическом языке это называется пересмотром приоритетов. В человеческой жизни — страхом, что следующая ракета окажется той, которую нечем будет сбить.
Но в этих извинениях я слышу также тревогу за саму Америку, которая рискует растратить то, что десятилетиями делало её исключительной и сильной.
Американская мощь никогда не исчерпывалась авианосцами, долларом и технологиями. Её приумножали союзники, готовые связывать с Вашингтоном своё будущее, и люди, для которых Америка олицетворяла возможность свободы. Влияние США держалось также на убеждении, что их слово имеет вес, а за их интересами стоят принципы.
Администрация Трампа ведет себя так, будто этим доверием можно расходовать бесконечно: пересматривать обязательства, давить на союзников, вознаграждать противников и оставаться государством, на которое мир готов полагаться.
Именно это я считаю её главным стратегическим просчётом.
Российская угроза для США — это не украинская выдумка. Собственное разведывательное сообщество США рассматривает Россию, Китай, Иран и Северную Корею как государства, стремящиеся ослабить американское влияние, а их сотрудничество — как фактор усиления угроз.
Поэтому политика, в рамках которой Вашингтон воюет с Ираном, одновременно облегчая положение его российского партнера и усиливая давление на Украину, требует более серьёзного объяснения, чем уверенность президента в способности договориться с Путиным. Последствия этого выбора касаются безопасности самих американцев.
Я понимаю необходимость переговоров. Украинцы слишком хорошо знают цену каждого дня войны, чтобы легкомысленно относиться к возможности её завершения. Но уступки агрессору должны оцениваться по тому, прекращает ли он убивать, возвращает ли похищенных людей, отказывается ли от новых захватов, а не по дружественности телефонного разговора.
Когда Москве дают передышку, позволяя продолжать войну, а ограничивать свои действия должен Киев, миру преподают опасный урок: достаточно долго убивай, и в конце концов тебе предложат лучшие условия.
Этот урок усваивают далеко за пределами Кремля. Если американскую решимость можно пересидеть, в следующий раз сдерживать агрессора будет сложнее и дороже.
Наиболее ярко это противоречие проявилось в разговоре о топливе, когда Трамп начал обвинять Украину в росте цен из-за ударов по российским нефтеперерабатывающим заводам, в то время как Россия продолжает атаковать украинскую энергетику.
Я понимаю тревогу американской семьи из-за подорожания топлива и расходов фермера, которому нужно заправить технику. Но отказываюсь принимать порядок, при котором эта тревога становится достаточной причиной требовать от украинской семьи большего риска погибнуть.
Тем более энергетический шок невозможно объяснить без войны против Ирана и кризиса судоходства в Ормузском проливе. Получается, Украина должна ослабить давление на военную экономику России, чтобы Вашингтону было легче справиться с последствиями собственных решений?
На Ближнем Востоке уже видно, как военное превосходство не обеспечивает той безопасности, на которую рассчитывают партнеры США. Союзникам США в регионе нужна уверенность, что завтра будут работать аэропорты, порты и электростанции, что можно будет вывезти нефть и привезти продовольствие, а американская база не превратит их территорию в мишень для ответного удара.
На недавней дискуссии в Йельском университете мы говорили о Саудовской Аравии, которая вкладывает огромные ресурсы в своё будущее. Её планы требуют стабильности, инвестиций и доверия, тогда как нынешние угрозы инфраструктуре и морским маршрутам из-за войны с Ираном вновь ставят их под вопрос. Одной только способности Вашингтона нанести сокрушительный удар недостаточно, чтобы инвестор поверил в безопасность следующих двадцати лет.
Когда решения союзника создают новые риски, государства ищут дополнительные гарантии. Отношения с Вашингтоном могут сохраняться, но часть доверия, а вместе с ней и влияния, переходит к другим.
Украинский опыт может закрепить подобные изменения в Европе. Если защиту Украины можно пересмотреть из-за политического неудобства, что произойдет, когда станет неудобно защищать других?
Европа уже вкладывает средства в собственную оборону и сокращение стратегических зависимостей. Более сильная Европа могла бы стать огромным преимуществом для США. Но имеет значение, вооружаются ли союзники из уверенности в общем будущем или из страха, что Америка их бросит.
Этот страх превращается в новые заводы, контракты и бюджеты, которые точно переживут нынешнюю администрацию. А впоследствии одной дружеской встречи со следующим президентом будет недостаточно, чтобы вернуть утраченное.
Доверие имеет очень человеческую природу: как только ты понял, что в самый опасный момент тебя могут оставить одного, ты начинаешь по-другому строить свою жизнь.
Американская исключительность всегда была противоречивой идеей. В истории США достаточно нарушенных обещаний, но само существование этих принципов давало людям, противостоявшим диктатурам, основания верить, что в мире есть сила, к которой можно апеллировать, защищая собственную свободу.
Если теперь выгодность сделки оправдывает любое решение, почему мир должен и дальше считать Америку исключительной? Почему ей должны доверять больше, чем другим великим державам?
Вашингтон сам приучает других сотрудничать с ним только до тех пор, пока это выгодно. Придётся покупать всё больше поддержки, требовать всё больше уступок, тратить всё больше ресурсов на то, что раньше обеспечивалось доверием.
Так теряют силу, даже сохраняя огромный военный арсенал. Союзники учатся жить без тебя, противники меньше с тобой считаться, а люди, которые верили в твои принципы, — больше на них не полагаться.
Для Украины эти последствия уже измеряются жизнями. Мы не можем поставить войну на паузу, пока Вашингтон проверяет очередную теорию договоренностей с Путиным. И не можем объяснить человеку, потерявшему близких, что его защита оказалась неудобной для чьей-то переговорной комбинации.
Даже если дизельное топливо для американского фермера на две недели подешевеет на пятьдесят центов за галлон, оправдает ли это риск навсегда остаться в учебниках истории среди тех, кто встал на сторону агрессора в крупнейшей войне в Европе со времён Второй мировой?
Для меня этот вопрос также о том, какой урок получат дети, которые сейчас растут под обстрелами: имеет ли право на свободу собственная сила, или оно действует лишь до тех пор, пока его защита не создает неудобств более сильным. Ответ останется с ними гораздо дольше, чем фамилия очередного американского президента.
История не измеряется одним избирательным циклом. Последствия этих решений будут определять жизнь поколений украинцев, американцев и европейцев. Одним останутся разрушенные дома и могилы родных, другим — континент, где новая война стала более вероятной, самим американцам — страна, чье слово весит меньше и чье влияние обходится всё дороже.
Я хочу верить людям, которые извиняются передо мной. В их словах я узнаю Америку, которая ещё способна требовать от себя большего.
Но через десятилетие Соединённые Штаты будут судить по тому, помогли ли они остановить агрессию или способствовали её продолжению.
И по тому, какую Америку оставили следующим поколениям: способную вести за собой мир или вынужденную возвращать ту силу, которую её лидеры обменяли на пятьдесят центов перед промежуточными выборами в Конгресс в ноябре 2026 года.
Севгиль Мусаева