Между детской тетрадкой и Сизифом: как не позволить войне забрать больше, чем она уже забрала
Иногда реальность оказывается сильнее всех объяснений, которые мы годами для нее строили. Ты понимаешь причины этой войны, учишься жить рядом со смертью и принимать эту реальность, но однажды утром видишь, как горит твой город, и все слова вдруг теряют силу.
Хочется рвать на себе волосы и выть от бессилия, когда видишь тетрадь четырнадцатилетнего мальчика, который не успел закончить домашнее задание, потому что в его комнату залетел дрон. В этот миг война перестает быть геополитикой или статистикой. Перед тобой просто жизнь, оборванная посреди обычного дня.
В такие дни в голове смешиваются ярость, отчаяние и бессилие, а под ними вновь возникает вопрос, который я задаю себе уже много лет: что делать со знанием, которого ты никогда не хотел иметь, и как, увидев столько зла, не позволить ему отнять у тебя любовь к жизни?
Можно очень много знать о войне, понимать её причины, называть виновных, видеть историческую логику, но все эти знания странным образом не помогают, когда перед тобой лежит детская тетрадь с недописанным заданием. Потому что причинно-следственная связь может объяснить, почему начинаются войны, но она совершенно бессильна перед вопросом об их жертвах и их количестве.
Вчера, когда я долго не могла успокоиться, глядя на горящие дома в Киеве, я написала об этом своему другу — ветерану, морскому пехотинцу, прошедшему войну в Ираке.
Он ответил, что вряд ли сможет сказать что-то, что облегчит то, что я увидела, но попросил помнить одну вещь: война пытается убить не только тех, кто физически гибнет от неё, потому что её действие продолжается в тех, кто остаётся в живых и с каждым обстрелом, смертью или новой ужасающей фотографией переживает часть этой смерти заново.
"Оплакивай умерших, чувствуй свою боль, но не отдавай им больше своего духа, энергии и жизненной силы, чем необходимо", — написал он. А затем добавил фразу, которая сначала показалась мне почти жестокой: "Мертвыми они уже не могут питаться, они питаются живыми".
Я перечитывала эти слова несколько раз, потому что в моей реальности горе невозможно дозировать, невозможно договориться с собой о том, сколько чужого страдания ты сегодня способен выдержать. А сама мысль о необходимости защищать себя от него иногда кажется почти непристойной перед лицом человека, который уже не может защитить себя ни от чего.
Мне кажется, за эти годы войны внутри многих из нас образовалась огромная бездна, в которой остались люди, дома, города, воспоминания и части нашего прежнего представления о мире, который уже никогда не будет прежним. И вопрос, пожалуй, не в том, как эту пропасть закрыть, потому что это невозможно, а в том, какую часть себя мы готовы ей отдать.
Где проходит грань между памятью об умерших и постепенным разрушением живых, между необходимостью не отворачиваться от чужого горя и моментом, когда оно начинает поглощать всё остальное?
Вчера ночью я перечитывала "Миф о Сизифе" Камю и думала о том, насколько по-другому он читается во время войны, когда абсурд перестает быть философской категорией и становится частью повседневности.
Стоит ли жизнь того, чтобы её продолжать, если мир не даёт нам ответа, зачем существуют страдания, несправедливость и смерть. Но ответ, который даёт Камю, никогда не был ответом об оптимизме или надежде на то, что однажды всё обязательно обретёт смысл.
Она скорее об отказе сдаваться перед отсутствием этого смысла, о возможности человека даже в условиях абсурда сохранять свободу решать, кем он будет и что позволит сделать с собой тому, чего не может изменить.
Сизиф всем телом толкает камень на вершину, видит, как тот снова срывается вниз, а затем медленно спускается за ним, уже зная всё, что произойдёт дальше. Он полностью осознает бесконечность своего наказания, но всё равно возвращается к камню. Возможно, именно это ощущение мне сегодня так хорошо знакомо: не надежда на то, что камень однажды перестанет падать, а необходимость каждый раз решать, пойдёшь ли ты за ним снова. И, возможно, свобода, о которой пишет Камю, начинается именно в этой точке — между осознанием того, что ты не можешь изменить, и решением о том, что будешь делать дальше.
Возможно, именно поэтому наш отказ от капитуляции заключается не только в том, чтобы физически выжить, но и в том, чтобы не позволить войне постепенно колонизировать всё наше внутреннее пространство, отнять способность любить, смеяться и интересоваться жизнью, которая продолжается рядом со смертью.
У каждого из нас своя грань между памятью и отчаянием, скорбью и разрушением, ненавистью к тому, кто творит зло, и опасностью позволить этой ненависти определить тебя самого. И нет универсального ответа на вопрос, как пройти через всё это правильно, потому что самого "правильного" здесь не существует.
Я не знаю, почему именно нам выпало стать свидетелями этой трагедии, и всё меньше верю, что существует ответ, после которого всё увиденное станет понятным или хотя бы немного легче.
Война уже отняла у нас слишком много, но остаётся одна территория, которую мы можем ей не отдать — право решать, что пережитое сделает с нами.
Севгиль Мусаева