Что обычно остается от жизни человеку ближе к 80-ти? Сортировать почетные грамоты. Ностальгировать по временам, когда деревья были большими, а вода – мокрее. Коллекционировать обиды на мир. Ругать молодёжь. Блуждать в воспоминаниях при поддержке старика Альцгеймера.
Альтернатива тоже существует – каждый день работать, пить любимое вино, мчаться на собственном спорткаре, жертвовать сотни тысяч долларов на ВСУ.
Второй вариант – об Анатолии Криволапе. Живом и бодром классике. Одном из самых известных и дорогих современных украинских художников, чья картина "Конь. Вечер" 2013 года ушла на аукционе за рекордные 186 тысяч долларов. Исследователе цвета и создателе нового украинского пейзажа. Художнике, которому всегда хватало упорства держаться в стороне от мейнстрима – и во времена диктата соцреализма, и в эпоху актуального искусства.
Накануне 80-летия Криволапа мы съездили в село Засупоевка, расположенное неподалеку от Яготина, которое с начала 2000-х стало его местом силы, и в Липовку под Киевом, где неожиданно для всех он взялся расписывать храм.
Залечь на дно в Засупоевке
Засупоевка – место, где ожидаешь встретить красную лошадь из знаменитой серии картин Криволапа. Впрочем, село встречает автобусной остановкой, расписанной лебедями. Всем своим видом они намекают, что здешние жители на ты с высоким искусством.
Возле сельского продовольственного магазина не менее живописно, чем лебеди, группа мужчин медитирует с пол-литрой и мороженым. Они излучают спокойствие и доброжелательную отстраненность от всего мирского. На просьбу подсказать дорогу к Криволапу слышим:
– Понятия не имею.
Дополнительный опрос в магазине оказывается более продуктивным:
– Подскажем. Прямо, направо, чуть-чуть налево и снова направо, а потом ещё раз направо. Увидите беленький домик. К нему часто приезжают гости, каждый раз объясняем, как доехать. Он здесь почти как местный, хотя сам из Яготина, черпает вдохновение, понимаете, тут. Выходит на второй этаж дома – и ему видна другая сторона Яготина, – явно импровизирует продавщица.
"В этом зажопье я состоялся как поэт", – с большой нежностью говорил о родном селе в Закарпатье лауреат Шевченковской премии, поэт Петр Мидянка. Другой лауреат этой же премии Анатолий Криволап стал художником в оборудованной под мастерскую бойлерной в спальном районе Киева – на Нивках. Но именно Засупоевку он считает местом своего третьего и на сегодняшний день последнего рождения. Здесь он обрёл чистоту и насыщенность цветов нового украинского пейзажа, который искусствоведы называют медитативным.
– С 1990-го по 2000-й я создавал абстрактные работы. А потом наступил момент, когда я почувствовал, что рука работает, а внутри – пустота. В трудные времена мне всегда нужно было зарыться в нору, побыть в одиночестве, всё переварить и прийти к чему-то новому. Начал спрашивать у ребят, у кого есть дача, чтобы я мог там пожить хотя бы месяц. Ни у кого не было. Поэтому приехал сюда, нашёл дом, немного переделал под себя.
Художник встречает нас в гостевом доме и проводит мини-экскурсию по развешенным на стенах работам. Львовский график Роман Романишин, Тистол, Савадов, ранние работы самого Криволапа.
Затем приглашает на берег озера. Именно здесь лучше всего понимаешь, что он имел в виду, когда говорил: "Тишина – это прикосновение вечности к повседневности".
Читайте также: Режим тишины в Засупоевке. История Тиберия Сильваши и спасительных ритуалов, "когда над тобой ползет туша танка"
– Я здесь нарисовал первые пейзажи просто так, чтобы поддерживать себя в форме. А потом, как всегда у меня бывает, понял, что из этого может получиться нечто большее. Здесь всё как-то сложилось: место с такой энергией, что рисовать будет любой, мой опыт в абстракции, плюс то, что я изучал не только цвет, но и то, какое настроение за этим цветом стоит. Мне кажется, что я вдохнул новую жизнь в пейзаж. Ведь в то время уже и живопись была аутсайдером, а пейзажи вообще – только Андреевский спуск.
Иронично, что в новом витке жизни Криволап вернулся туда, откуда когда-то сбежал, и увидел другими глазами то, от чего когда-то стремился как можно скорее избавиться.
Побег от серости
На самом деле эта история – о возвращении после долгого путешествия. Но какое возвращение без бегства? Кто-то бежит от себя, кто-то – от нищеты, кто-то – от боли. Для Криволапа это было бегство от бесцветности.
– Я жил в бандитском районе Яготина, – вспоминает он. – Люди вокруг были мрачные, все жаловались, какая-то тьма. Это такая чисто сельская, по-моему, особенность: нельзя радоваться, потому что не повезет – не показывай радость. И смеяться нельзя – потому что грех.
Представьте себе: осень, дожди, ранние сумерки, продавленные грунтовые дороги. Возможно, поэтому больше всего бесит серый. Ненавижу его с детства.
Спасала способность видеть окружающие цвета – лошадей, растворяющихся в сумерках, степь, небо.
– И, конечно, озеро. Я вырос на воде. А когда мне было лет 9, мы сидели возле школы, перебирали картошку с первой учительницей. Она спросила: "Кем ты хочешь стать?". И я неожиданно для себя сказал: "Буду художником". Сам от этого испугался. Не мог дождаться, чтобы поскорее окончить 8 класс и уехать в Киев учиться.
В 14 лет Анатолий отправился покорять столицу – поступать в Республиканскую художественную школу. Приехал слишком поздно, когда экзамены уже закончились, но домой не вернулся. Окончил вечернюю школу в Киеве, посещал занятия в художественной студии и училище прикладного искусства.
– Чтобы вы понимали мои тогдашние амбиции: до того, как поступить в художественное училище, я сидел и размышлял о дальнейшем пути. Да, думаю: техникум электроники – политехнический институт – главный инженер – директор – министр. Всё прописано заранее. Скукота. Тогда подумал об искусстве. И понял, что это тундра – ничего нельзя предсказать. Но именно это и интересно. И тогда прыгнул в последний вагон. Трижды бросал институт, но меня снова возвращало в стойло. Если этот приговор вынесен, то уже никак не откатишься.
После армии, прежде чем поступить в художественный институт, Криволап работал оформителем в магазине "Детский мир", а затем в ЦУМе на Крещатике. Один урок запомнился ему навсегда.
– Мне поручили сделать витрину с бижутерией. Я её скомпоновал. А Шереметьев, который работал в ЦУМе, дружил с Параджановым. И вот они приходят вдвоём. Параджанов посмотрел на мою работу и говорит (извините, на языке оригинала): "Послушай, это не так надо. Вот тут ты возьми всё сделай белым – невеста, всё белым, а тут сделай всё чёрным – старая пи*да".
Это был, наверное, 1966-ой. И потом, когда я нарушал какие-то каноны, вспоминал эти слова, хотя тогда Параджанова не послушал. Но услышал и, видите, помню до сих пор.
В радикальности заключается наибольшее проявление индивидуальности.
В поисках красного
Годы обучения в Киевском художественном институте дали Криволапу академическую подготовку. А вот усмирять характер приходилось самостоятельно. Порой радикальными методами.
– Я шёл в метро, выбирал какую-нибудь скандальную личность и наступал ей на ногу. На меня обрушивался шквал ругани, а я должен был улыбнуться и извиниться. Правда, говорили, что я тогда белый становился.
Только где-то на 3-м курсе почувствовал, что уже могу перенаправить этот всплеск дикой энергии, который мне достался от природы, от отца, на живопись. И это мне колоссально помогло.
После института Криволапа приглашали принять участие в республиканских выставках – прямой путь к заказам, деньгам, признанию. Но он почувствовал, что этот путь ведёт в никуда, если твоя амбиция заключается в том, чтобы стать художником, а не ремесленником, занимающимся искусством.
– Сначала ты должен стать профессионалом, понять, как работать с композицией, цветом, светом, пространством. А потом, как в сказке: иди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. И оказалось, что из всех выпускников художественного института это "не знаю что" приносили единицы. Профессионал продолжает линию, которая была до него. Художник приходит и приносит с собой что-то новое.
Поиски затянулись почти на полтора десятилетия уединения в мастерской, экспериментов по 14–16 часов в сутки. Впоследствии он рассказывал, что до 1990 года прожил период жизни, напоминавший черно-белый фильм. Словно Сизиф, он тащил камни на гору.
– Врубель написал своего "Демона" в 40 лет. И вот мне тоже 40, а у меня одни эксперименты. Такой облом. Я с самого начала был очень уверен в себе, чрезвычайно горд, только с виду спокойный, а внутри – вулкан, что видно по работам. Конечно, тогда было абсолютное отчаяние.
Представьте себе: котельная, подвал с окошком. Мастерская площадью 12 метров на Нивках, улица Эстонская. Но я был настолько погружен в работу, что ничего вокруг не замечал. Полная сосредоточенность и концентрация. Поэтому я вышел из той серости здоровым человеком. Не спился, не озлобился, никому не завидовал.
Вернуться в норму Криволапу помогла неслучайная случайность.
– Однажды художник Волобуев, муж сестры Яблонской, пригласил к себе и показал маленькие этюды. Среди прочего там был холмик с голубым крестом. Спрашиваю – что это? Он говорит: "Это художник-любитель то ли из Мелитополя, то ли из Мариуполя. Он в завещании написал, чтобы к кресту на могиле прибили палитру".
Я был в шоке. И тогда как-то переоценил и себя, и искусство в целом. Подумал: "Что ты про себя такое надумал?! Слава Богу, что ты вообще попал в искусство, что тебя туда пустили. Живи честно и работай". И успокоился. А через год наступило облегчение, я почувствовал, что произошла перемена. И с тех пор уже летал, как на крыльях.
В 1990-ом в киноленте моей жизни словно кто-то включил цвета. Сначала вспыхнул красно-фиолетовый. Мне говорили: как ты не сходишь с ума от этого красного? А всё наоборот – красный цвет меня успокаивает.
Ратиновое пальто, мешок денег и красный конь Volvo
По канонам истории успеха в жизни художника обязательно должен быть сюжет о бедности на пути к славе и деньгам. У Криволапа тоже есть такой – об одном-единственном пальто.
"Жил на минимуме. Ходил в одних синих туфлях и летом, и зимой. Так продолжалось с 1976 по 1990 год. Отказался зарабатывать на живописи, пока не стал профессиональным художником-колористом", – вспоминал он в одном из интервью.
Все изменилось в 1990 году, когда "Градобанк" купил сразу 15 работ Криволапа за 100 тысяч рублей. Небывалое богатство до начала гиперинфляции 90-х – цена нового автомобиля ВАЗ-2109 составляла около 9000 рублей, правда, из-за дефицита его можно было купить только на чёрном рынке за сумму в три раза большую.
"Я тогда заработал кучу денег, и мы вместе с Александром Животковым, который получил такой же мешок, поехали ко мне домой на метро, выпили по стакану водки, а на следующий день я пошел на рынок и купил куртку из овечьего меха. До этого я 20 лет ходил в пальто из ратиновой ткани и мерз в нём до бешенства", – рассказывает Криволап.
Впрочем, для художника открылись новые возможности, когда в 1990-х компания Grundig предложила ему сотрудничество. За первую же приобретённую работу немцы заплатили 12 тысяч марок. Что никоим образом не повлияло на его восприятие в Украине. Вплоть до середины 2000-х работы Криволапа покупали преимущественно за рубежом. Типичная история. Что он при этом чувствовал?
– Ничего не чувствовал. У меня были средства. Из Германии вернулся на красной Volvo. В начале 1990-х она была одной из первых иномарок в городе – все в Киеве провожали её взглядом. Все это знали, я ничего не скрывал. Даже говорил Саше и Тиберию (художники Александр Животков и Тиберий Сильваши – УП): "Подтягивайте цены тоже".
Всего за четыре года – с 2010-го по 2015-й – на украинских и международных аукционах коллекционеры приобрели 18 его картин на сумму около 770 тысяч долларов. Изменили ли его деньги? Разве что придали уверенности – как подтверждение правильности выбранного пути.
О том, что только с 2022 года он потратил на нужды украинской армии около полумиллиона долларов, Криволап говорит между прочим – как о чем-то естественном, не акцентируя на этом внимания.
– Сначала передавал через различные фонды, теперь работаю только напрямую с военными. Если нужна помощь, всегда дам деньги.
Кстати, именно благодаря той самой красной Volvo у Криволапа на всю жизнь осталась любовь к автомобилям. Каждый со своим характером.
– Люблю красивую форму и скорость. У меня были BMW, Mercedes, Porsche Cayenne, Jeep Wrangler. А по характеру ближе всего к моему – Porsche Panamera. Общее между нами – взрывной темперамент, который я в основном скрываю от других. Кто со мной хоть раз садился за руль, больше не хочет этого повторять. Как говорили на курсах водителей, нужно знать закон "трёх Д" – дай дорогу дураку. Это про меня, – улыбается Криволап.
Вспышки на озере
Если ты художник, жизнь на природе даёт тебе по крайней мере одно дополнительное преимущество: здесь гораздо удобнее сжигать свои картины, чем в мегаполисе.
Озеро в Засупоевке стало свидетелем того, как Криволап сжигал на его берегу тысячи своих работ, написанных на картоне. Дым поднимался в течение примерно двух суток. Если вы думаете, что в этом проявлялась экзальтация художника или, не дай Бог, психическое расстройство, то вы ошибаетесь. Это было рациональное желание освободить своё пространство от лишнего.
– Эти экспериментальные работы периода поисков стали для меня обременительными. Поэтому никаких негативных эмоций я не испытал. Наоборот – когда они сгорели, я словно вырвался из клетки. Никаких эмоций не было. Я же прагматик.
Пейзаж-триптих с озером в Засупоевке, в котором отражаются вспышки ночного боя, – единственная работа Криволапа за почти 5 лет, в которой оставила след война. И одна из немногих, где присутствует ненавистный ему с детства черный цвет. Кажется, он сознательно отказывается выражать свои мысли о войне образами войны.
– Я это уже пережил в Советском Союзе. Это иллюстративное искусство. Оно нужно, если доходит до людей, вдохновляет на что-то. Но я не думаю, что иллюстративное искусство сегодня может кого-то вдохновить. Надо быть суперталантом, чтобы из этого сделать что-то выдающееся. Кому-то одному это удаётся. А все остальные подстраиваются в очередь.
Криволап не питает иллюзий относительно того, как сложилась бы его судьба в случае оккупации Засупоевки россиянами. Но бежать отсюда в свой другой дом-мастерскую в Карпатах он отказался.
– Если бы русские вошли, меня бы уже не было в живых, потому что все знали, чем я занимаюсь. Но уехать отсюда мне не позволила амбиция. Почувствовал: если уеду – а это было бы бегством, – я уже никогда не буду таким, каким был до этого. Поэтому приготовился к худшему. У меня есть автомат с глушителем. Когда они стояли неподалеку, я думал о том, что свою жизнь просто так не отдам.
Россияне не дотянулись до Засупоевки, но едва не уничтожили главную работу Криволапа последнего десятилетия в селе Липовка под Киевом.
Заказ, от которого не отказываются
В любом возрасте признак того, что ты жив – способность погружаться туда, где ещё не был, и делать то, чего не делал.
Когда в 2010-х к Криволапу, которому к тому времени уже было под 70, обратился меценат Богдан Батрух с предложением расписать церковь в Липовке, тот искренне удивился. Абстрактная живопись в его опыте на тот момент уже была: натюрморты, пейзажи, даже работы в жанре "ню", а вот с иконописью как-то не сложилось.
– Я говорю: "Ты что, с дуба свалился? Я же не по этому делу". А он снова и снова. Но одна мудрая женщина посмотрела мне в глаза и сказала: "Толя, это не тот заказ, от которого отказываются".
Меня как молнией пронзило. Думаю: мне Бог все дал, даже то, о чём я и не мечтал – нужно отрабатывать. В конце концов я согласился при условии, что работаю бесплатно, но никто не вмешивается в мою работу.
Церковь в Липовке ведёт свою историю с 1703 года. Спустя полтора века её перестроили. Во время Второй мировой войны после прямого попадания артиллерийского снаряда храм сгорел.
"Церковь строим в деревне, где она, скорее всего, никому не нужна. О нас там говорят, что раз мы строим церковь, значит, в чём-то сильно согрешили. Но надеюсь, со временем всё изменится. И люди в том селе будут думать иначе", – объяснял Батрух в 2014 году. Вряд ли он мог представить, что в марте 2022 года в церкви местные жители будут укрываться от обстрелов россиян.
Вокруг шли бои. Стены недавно построенного храма были изрешечены разрывными снарядами. Пострадали и росписи Криволапа. После обстрелов осталась пробоина в груди архангела Уриила, "привет" от "русского мира" получили Серафим и Пантократор.
Дыры в стенах заделывали пеной, чтобы сохранить внутреннюю отделку. Но голуби очень быстро заполонили пространство церкви и устроили здесь гнездо. Реальность, которая даст фору самому причудливому артхаусу.
Сегодня об этих событиях напоминают изрешеченные обстрелами заборы домов вдоль дороги и могила украинских бойцов в церковном дворе. Они погибли здесь, несколько дней пролежали, прежде чем местные жители их похоронили.
Когда попадаешь в храм, тебя чуть ли не сбивает с ног волна, исходящая от росписей. Энергия цвета захватывает пространство. В этом весь Криволап, который умеет "зажечь" так, как до него никто не осмеливался.
– Когда я вижу, как бабушки в черных платках шипят на девушек в церкви, меня оттуда выбрасывает, словно взрывом. Меня угнетает, когда я захожу и вижу все черное или коричнево-черное. В той черной яме что, там Бог? Кого они прячут – Бога или себя?
На мой взгляд, если ты приходишь в церковь, то это должно быть праздником, тебя должна окрылять радость, встреча с Богом. Это не должно угнетать.
Как относятся к его работе местные жители? Спрашиваем у Елены, которая называет себя "прорабом" и работает на строительстве церкви практически с самого начала – с 2000-х годов:
– По-разному. Кто-то в ступоре, кто-то понимает, что это красота, хотя и необычная. Кто-то любит здесь посидеть, у кого-то истерика. Кто-то говорил: "Сразу видно, что Богородица – настоящая украинка". А во время одной экскурсии какие-то женщины посмотрели на изображения ада и рая и удивлённо сказали: "Но ведь они же голые".
Как бы то ни было, сегодня "на Криволапа" в Липовку приезжают со всей Украины.
– Я не иконописец и далек от мистики, но что-то такое было, что-то особенное, честно. Как будто рука сама вела меня. Сопротивления у меня не было, я сделал всё по своему усмотрению. Думаю, мне это немного удалось, – так он подводит итоги этого периода своей жизни.
Еще 10 штрихов к портрету Криволапа (в прямой речи)
Когда солнце садится, я немного теряю самообладание. В юности даже забывал вечером ходить на свидания.
Реализм я возненавидел с первого раза, когда лет в 15 пошёл в музей в Киеве. А там Репин, домик, как живой. Всё, для меня с реализмом было покончено. Я понял, что фотографичность в живописи не для меня.
Всю жизнь я опасался выдающихся людей. Одним из лучших художников-колористов был Глущенко. Я знал, где его мастерская, мог подойти. Но не подошёл. Думал, что лучше потрачу время на поиск своего, чего-то глубокого, чем под чьим-то влиянием останусь на поверхности. Поэтому я не преподаю и у меня нет учеников – это для них опасно.
Начинаешь что-то делать – вроде бы нормально. Делаешь-делаешь – колоссально. Присмотрелся – ужасно. Наконец всё получилось – но что-то тебя гложет. Что – не понимаешь. Откладываешь картину на неделю, месяц, год – неизвестно. Потом пишешь что-то совсем другое. И вдруг бац, пробивает – за 5 минут всё на месте. Самую долгую свою картину я писал 13 или 14 лет, при том что полотно 2 на 3 метра обычно делаю за полтора – два часа.
Не покупают твои работы – поставь их в мастерской. Чего истерику устраивать? Пусть ждут своего часа. Хочешь есть? Твой выбор: либо рисуй то, что приносит деньги, либо иди и где-нибудь работай параллельно. Я подрабатывал, учась. Когда сказали, что можно делать наглядную агитацию в деревнях, я поехал – на велосипеде 20 километров. Заработал 500 карбованцев. Купил мотоцикл "Ява".
Этот сифилитический придурок Ленин придумал, что искусство принадлежит народу. Искусство всегда было элитным – его создавала и поддерживала элита.
Жизнь художника определяет его талант. Он будет мучить тебя, пока ты не отдашь то, что тебе дано. Если эта формула по каким-то причинам нарушается, кто-то начинает пить или употреблять наркотики. Я удержался от этого, а некоторые ребята, которые в 1990-х взлетели на волне перестройки и делали очень интересные вещи, пошли по другому пути. Но теперь их уже нет. Они тихо исчезли.
У меня мастерская всегда чистая, даже пол белый, чтобы видеть только мазок, который я делаю на холсте.
С цветом – как с женщиной, всё время нужно искать общий язык. Но если с женщиной можно договориться – был занят, не успел, отдыхал, – то с цветом не договоришься. Он становится, как обиженная лошадь – сопротивляется, не поддаётся. Если долго не рисуешь, то каждый раз всё приходится начинать сначала. С цветом ничего не бывает окончательно.
"У тебя эмаль вместо крови", – говорили мне, когда брали кровь на анализ. Не думал, что доживу до 80, ведь с 30 лет работаю с эмалями. Но всё делал осознанно, поэтому ни о чём не жалею.
***
– Никогда не ощущал возраста. Люди стареют либо по тупости, либо из-за высокомерия. Видел стариков и среди 30-летних, и среди 20-летних. Если внутри не искрит, то всё, ты уже приехал, – улыбается художник.
Встретить человека, способного не чувствовать возраста и замечать цвета там, где другие видят пустоту или черную дыру – настоящий джекпот. Впрочем, Криволап уверен: чтобы вернуть жизни краски, не обязательно быть художником.
– Помогать кому-то, влюбляться, обращаться к искусству, находить то, что держит вас живым – что угодно, – делится он рецептом, как сохранить жажду жизни в 80 лет.
Художник угощает бутербродами с икрой. Конечно, красной. Хотя до фирменного криволаповского красного ей как до Китая раком.
Михаил Кригель, УП