Вырастет поколение, которое не знает, что такое Украина. Что происходит в Луганске и почему о нём так мало говорят
Один из офицеров армии УНР Борис Монкевич, которого осенью 1918 года отправили защищать Старобельский уезд от большевиков, пережил экзистенциальную тоску, с которой после 2014 года сталкивались многие украинцы нынешней Луганщины.
"Наша дивизия была как бы оторвана от всего культурного мира, и казалось, что все о ней забыли и она существует благодаря какому-то недоразумению", — писал в мемуарах военный УНР.
За время независимости самый отдалённый и глухой, по определению подолянина Монкевича, уголок Украины так и остался обделённым общественным вниманием. После вторжения россиян в 2014 году, после полномасштабной агрессии РФ в 2022 году Луганск со всем оккупированным регионом расплывается на ментальной карте страны всё большим белым пятном.
"Когда в разговорах со знакомыми речь идет об условном "Востоке", условном "Донбассе", это всегда о Донецке, Донецкой области и никогда о Луганске", — говорит "Украинской правде" Мария Подгорная, руководительница редакционного отдела медиа "ШоТам".
Андрей Дихтяренко, коренной луганчанин и главный редактор "Реальной газеты", считает, что государство сегодня почти полностью упустило из виду тему оккупации.
"Ну, не до того, как говорится. Но эту пустоту нужно заполнять. Думаю, СМИ должны её заполнять. Потому что иначе всё это просто отдаётся на откуп россиянам. Они будут формировать у людей в оккупации представление: смотрите, украинцы "на вас забили", — предупреждает он.
Обращаясь к луганчанам, которые не забыли о своем доме, УП рассказывает, каким был Луганск до вторжения РФ, почему он остается на обочине коллективного сознания и как его меняет российская оккупация.
Очки
В 2011 году, ещё задолго до появления популярного мема "Житомира не существует", кто-то развеселил интернет-сообщество постмодернистским текстом о Луганске как о мифе, вымышленном городе. Но с появлением вооруженных россиян в 2014 году каждая утраченная мелочь приобрела для его жителей реальное значение.
При слове "Луганск" журналистка Мария Подгорная до сих пор вспоминает очки, которые она забыла в общежитии университета имени Шевченко. Простые солнцезащитные очки, купленные на местном рынке, ещё долго снились ей после наступления "русской весны".
Когда Мария покупала билеты во Львов, куда в 2014 году её пригласили по программе студенческого обмена, какая-то женщина в отделении "Укрпочты" поучала: "Куда ты? Там заставят говорить на украинском. Там плохо относятся к "восточникам". Но настоящая опасность поджидала Подгорную после возвращения домой из Львовщины.
"Когда мы ехали обратно в Луганск, уже захватывали СБУ, – — рассказывает она. — Вооруженные люди были и в нашем общежитии, окна которого выходили практически на здание СБУ. Мы смогли только зайти, чтобы очень быстро собрать вещи. Очки я тогда забыла, и больше за ними уже не возвращалась".
Мария Пидгорная переехала с родителями в Луганскую область из Днепропетровской, будучи школьницей. Она, украиноязычный ребенок, сначала жила в шахтерском поселке Новотошковское, и там была вынуждена переходить на русский язык. Но на этом факте стереотипная история о Луганской области заканчивается.
"Интересно, что в соседнем поселке говорили исключительно на украинском, – говорит Подгорная. – И соседи думали, что мы приехали именно оттуда. В Луганской области мы оказались после Оранжевой революции. Мои родители ходили на Майдан в 2004-м. Но я – возможно, из-за того, что была маленькой – не помню, чтобы после переезда эта тема там как-то остро поднималась".
Из воспоминаний Марии Подгорной:
"Мы переехали накануне праздника. Кажется, это был День шахтёра. Все там к нему готовились, вокруг царило какое-то приподнятое настроение, которого я до того не встречала. И для детей, и для взрослых это было прямо событие года. Вечером — массовые гуляния. Возле клуба танцы, на костре готовили какую-то кашу.
То, что Луганск находится так близко к границе с РФ, никак не подчеркивалось, по крайней мере в моём окружении. Многие люди ездили на заработки в Россию. И это воспринималось так, будто человек уезжает работать на какой-то другой завод. Было нормой привезти заработанные деньги в родной город, отстроить что-то у себя дома. И всё это не сопровождалось разговорами о том, что россияне — наш "братский народ". Или, наоборот, — враг. Мне ужасно жаль, что в моём университете имени Шевченко в Луганске находятся (с началом оккупации — УП) какие-то другие люди (руководители, преподаватели — УП). Это был очень человечный вуз. И у него была большая, красивая территория с общежитиями, инфраструктурой. Ты чувствовал себя там словно в голливудском фильме о студентах, которые живут, учатся, тусуются в отдельном университетском городке".
Читайте также: Угледар до и после. Неизвестная история города, о котором Украина и мир узнали благодаря войне
Информкупол
О существовании Луганска теперь напоминают преимущественно воздушные атаки на город. В последний раз он ожил в общественной памяти три недели назад, когда дроны Сил обороны поразили местный гипермаркет.
Ситуация в областном центре похожа на то, что происходит в Киеве, говорит главный редактор "Реальной газеты" Андрей Дихтяренко. Горят подстанции, энергетические объекты, АЗС. Люди живут без света, по графикам. Часто без воды.
"Параллельно с этим усиливается террор против тех, кто сохранил связи с Украиной, – дополняет картину журналист. – Людей преследуют за критические комментарии в соцсетях о Путине, России".
В конце лета Дихтяренко вместе с коллегами опубликовал исследование о том, как оккупационные власти усиливают запугивание местных жителей. Журналисты насчитали 45 медийных кейсов — сообщений СМИ о преследованиях жителей оккупированной Луганской области до полномасштабного вторжения. А после 24 февраля 2022 года их число выросло до 131. То есть количество таких случаев выросло примерно на 191%. Чаще всего они касаются "шпионажа" (40%), "государственной измены" (15%), "терроризма и диверсий" (15%). Бывает, что луганчан обвиняют в пожертвованиях ВСУ.
Благодаря своим особенностям Луганск после оккупации 2014 года некоторое время находился в вакууме, до которого руки Кремля не доходили в полной мере.
"Вот этот "периферийный" статус сыграл тогда Луганску немного на руку, если так можно сказать, – отмечает Дихтяренко. – Мне кажется, оккупационный режим там был тогда немного мягче (чем в Донецке – УП). Даже украиноязычный театр просуществовал несколько лет.
Со стороны россиян больше внимания уделялось, конечно, Донецку. И это позволяло местным (коллаборационистам – УП) бороться за власть очень долго. Свергли, например, Плотницкого, и Кремль на это согласился".
В последние годы Москва предпринимает немало шагов, чтобы интегрировать Луганскую область в политическое пространство РФ. Еще одно исследование "Реальной газеты" показало, как происходит этническое замещение населения на оккупированных территориях. Из-за отсутствия необходимого массива данных о его масштабах можно говорить косвенно. Например, опираясь на долю россиян в так называемом "правительстве "ЛНР"". Если в 2018 году их было 12,5 % от общего числа, то теперь эта доля увеличилась почти втрое (34,8 %), подсчитали журналисты.
Андрей Дихтяренко о плюсах и минусах "периферийности" Луганска:
У нас в целом мало говорят об оккупированных территориях. Но Луганску, на мой взгляд, повезло меньше, чем, скажем, Крыму, потому что есть "Крымская платформа" — политический инструмент, который помогает удерживать внимание на одном из оккупированных регионов.
Что касается Луганщины, то не существует какого-либо общественного или политического органа, который бы постоянно привлекал внимание к тому, что Луганская область — это Украина, и там очень сложная гуманитарная ситуация и ситуация с безопасностью.
Россия создала эффективный информационный купол над регионом. Они охотятся за "корреспондентами", которые продолжают делиться информацией с украинскими журналистами. В результате у нас довольно небольшой процент СМИ, освещающих события в Луганске и регионе. К тому же государственные структуры не горят желанием заниматься просветительской работой по поводу того, что Луганская область — это Украина.
Луганск всегда был таким "медвежим углом". Но это, как ни странно, позволяло ему до начала войны иметь, например, разнообразные независимые СМИ, которые фактически охватывали весь возможный политический и идеологический спектр. В городе были как русскоязычные, так и украиноязычные газеты. СМИ, поддерживавшие оппозицию, и СМИ, финансируемые "Партией регионов". В то время как в Донецке Ахметов с Януковичем довольно сильно прижали СМИ и бизнес.
На Луганщине не было такого доминирования одной финансово-промышленной группы. Это давало возможности для политического развития. Из Луганщины вышло много довольно активных политиков различного толка. Например, Данилов (бывший секретарь СНБО – УП) или, скажем, Наталья Королевская, которая начинала в "Батькивщине".
Несмотря на то, что Луганск всегда находился несколько на периферии, у нас была и культурная жизнь, и разноцветная политическая тусовка, и различные общественные организации.
Читайте также: Сепаратист № 1. Как уроженец Куршины Сергеев-Артем создал миф о независимости Донбасса
Город-казарма
Наблюдение за жизнью в оккупированном Луганске с подконтрольных Украине территорий похоже на исследование астрономических объектов. У исследователей мало достоверных данных для обширных выводов.
"Если верить оккупационным властям, в этом году в первый класс в Луганске пошло до двух с половиной тысяч детей, – говорит журналистка Марина Воротинцева. – В 2010 году их было три с половиной тысячи. То есть количество первоклассников сократилось примерно на треть.
Конечно, этого показателя явно недостаточно, чтобы подсчитать, сколько сейчас проживает в Луганске людей, но он может служить неким базовым ориентиром. Если до войны население составляло более 450 тысяч, то сейчас это может быть 250–300 тысяч".
По словам Воротинцевой, условно тыловой статус города, расположенного на достаточном расстоянии от линии фронта, превращает Луганск в своего рода казарму, базу для российских военных. Сюда переезжает много их семей, потому что здесь работают детские сады, школы, есть общественный транспорт. И эта миграция россиян постепенно меняет этнический состав населения.
"В Луганске, как и на других оккупированных территориях, россияне на протяжении многих лет проводят плановую индоктринацию. Школы и улицы переименовывают в честь либо советских, либо каких-то "героев" уже этой войны. Например, улицу назвали в честь "Ташкента" — Дениса Иванова из Тамбова, командира 123-й мотострелковой бригады (ликвидированной ВСУ в 2023 году — УП)", — рассказывает Воротинцева.
"В его биографии написано, что в 2014 году он не "смог усидеть дома и присоединился к луганскому ополчению", – продолжает она. – То есть россияне фактически легализуют своих военных и других граждан, которые начинали войну в 2014 году под видом сепаратистов.
Недавние "выборы" в Луганске также частично легализовали людей, представлявших оккупационную администрацию с начала войны. Я не думаю, что можно говорить о полной интеграции Луганска в РФ, но вся эта инфраструктура оккупации и индоктринации уже построена. И в дальнейшем она будет только расширяться.
"Война длится уже двенадцать лет, ещё пять-шесть лет — и там вырастёт поколение, которое вообще не знает, что такое Украина".
Читайте также: Разрыв между оккупированными территориями и остальной частью страны растет – Марина Воротинцева
"Исчезали государственные флаги и здравый смысл"
Для военнослужащего Александра Головатюка Луганск, которого как будто и не существует, — это место, где в одной точке когда-то собрались замечательные люди.
"Теперь, увидев много разных городов, я понимаю, что в Луганске не было ничего настолько суперинтересного, что могло бы поразить кого-то из приезжих, – улыбается он. – Но тогда для меня, человека, родившегося в городке Кировск (в 2016 году Кабмин вернул ему историческое название Голубовка – УП) он был словно Нью-Йорком".
Поступив в Луганский университет имени Шевченко в 2011 году, Головатюк наслаждался комфортной атмосферой, где все, включая преподавателей, были на одной, адекватной волне.
"В Луганске были, конечно, те, кто считал, что "Донбасс кормит всю Украину", а у них там, в Карпатах, ничего нет", – вспоминает Александр. – Но в основном это были такие себе пацаны, очарованные образом "непобедимой" российской армии, а также пенсионеры, которые скучали по детству и колбасе по 2,20. В то же время было очень много людей, которые стремились к победе Украины в этом противостоянии".
"Тогда ещё не осознавали, что это — настоящая война, — продолжает военнослужащий. — В Луганске проходили массовые проукраинские митинги. Они отличались от пророссийских тем, что в наших протестах участвовали мирные студенты, девушки с филфака в венках. А с триколорами выходили какие-то неизвестные дяди в балаклавах с коктейлями Молотова".
Отправившись в начале "русской весны" к родителям в Кировск, Александр Головатюк наблюдал за тем, во что превращается Украина под российским триколором. В домах не было воды, в магазинах — продуктов.
"С административных зданий исчезали государственные флаги, а из голов многих граждан — здравый смысл, — говорит Головатюк. – Они пересказывали все эти нелепые истории о мифических бандеровцах, которые едут прямо с Майдана, чтобы вырезать всех "русскоговорящих". Или об украинских танках, которые появились на окраинах города и вот-вот начнут расстреливать наши дома".
Ни автобусов с головорезами, ни сине-желтых танков местные не увидели. Зато пространство захватили люди в форме, с нашивками точно несуществующей республики, которые отбирали продукты и алкоголь.
Не сумев забыть об оккупированном, но реально существующем доме, Александр Головин вернулся на родную Луганщину в 2019 году. В форме ВСУ.
"Я постоянно думал о том, что какой-то человек из Ивано-Франковска идет воевать за мой дом, а я этого не делаю, – рассказывает военный. – Я слышал разговоры вокруг, и всё выглядело так, что абсолютное большинство в Украине, кроме жителей Луганской и Донецкой областей, ощущали в те годы войну преимущественно через рост цен в магазинах и курс доллара. Кажется, вообще мало кто осознавал, что армия РФ враждебна по отношению к нам".
Об этой хищной природе российской армии, об этой нестабильности и критической важности восточных украинских земель, которые теперь кто-то предлагает или даже требует отдать врагу, в конце 1920-х годов офицер армии УНР Борис Монкевич писал: "Только "запорожцы", стоившие на границах Украины, понимали, что означало обнажение тысячеверстного фронта. Большевики, не считаясь с международным правом, даже во время мирных переговоров с нашей делегацией в Киеве, наносили удары по позициям наших войск. Разве могли они оставаться на своих местах, когда границы Украины стоят распахнутыми?".
Однажды, во время первой ротации в зоне боевых действий в 2019 году, Александра Головина доставили на позиции в составе пехотной роты. Это было ночью, а когда утром он вышел на передний край оборонительной линии, увидел перед собой знакомый пейзаж. Это были несколько терриконов и насаждений — именно те, на которые он всё детство смотрел из родительской квартиры, расположенной по ту сторону этого пейзажа.
"Казалось, я могу разглядеть в бинокль какое-то знакомое мне место — например, родник, куда ходил за водой, — говорит Головин. — Но физически это было невозможно.
Я видел эти терриконы все девять месяцев, пока мы стояли на нашей позиции, но не смог попасть домой. Линия разграничения, которая там тогда проходила, давно сместилась значительно вглубь, к административной границе с Харьковской областью".
Евгений Руденко – УП