Наши между. Bizimkiler
Однажды утром в Мехико, во время рабочей командировки, перед насыщенным днём в шумном районе Куаутемок мне посчастливилось наткнуться на тихую улочку с небольшой кофейней. Деревянные столики теснились под открытым небом, словно приглашая отдохнуть посреди шумного города. Заказав кофе и заговорив не по-испански, а по-английски (её здесь редко услышишь), я привлек внимание местного жителя. Он поздоровался, представился профессором одного из университетов и спросил, откуда я.
В разговоре я упомянул о своём крымскотатарском происхождении. Профессор на мгновение задумался и сказал:
— У вас чрезвычайно интересная история, но о вас в мире почти ничего не знают. Пожалуй, ваша миссия сейчас, во время войны, — сделать так, чтобы люди узнали о настоящих хозяевах Крыма.
И действительно: как мы представлены в мире?
Одна из ключевых вещей, которую должны осознать и мы сами, и мир, заключается в том, что крымские татары — это пограничный народ. Народ, который сформировался — и в значительной степени до сих пор формируется — на границе: между морем и степью, между империями, между колониальным давлением и стремлением к собственной государственности, между тюркским и европейским мирами, между домом и изгнанием. Это в значительной степени определяет наши поведенческие паттерны. И эта наша пограничность — о множественности идентичностей, которые обычно не конфликтуют между собой: этнически мы — крымские татары, а в гражданском и политическом плане — граждане Украины и сотворцы украинской политической нации. Если взглянуть на фундаментальное — на процесс нашего этногенеза, — то в нём принимали участие десятки народов и племён: тавры и кимерийцы, скифы и эллины, готы и гунны, кипчаки и хазары, адыги и многие другие. Эти взаимодействия происходили на территории, где в разные эпохи существовали княжество Феодоро и Золотая Орда, а позже — Крымское ханство как субъект международной политики. Например, в Бахчисарае сосредоточивались не только религиозные и административные институты, но и дипломатические каналы, через которые Крым был вовлечен во взаимодействие с континентом. Именно поэтому в ханские времена важны были связи не только с непосредственными соседями, но и с ключевыми европейскими игроками — Швецией, Австрией, Данией, Францией. В ХХ веке эти подходы проявились в сотрудничестве Крымской Народной Республики с Украинской Народной Республикой. Сегодня это сотрудничество трансформируется в налаживание отношений с демократическим миром в целях деоккупации полуострова. Это не случайные эпизоды, а проявление преемственности политической культуры, сформированной на стыке разных миров.
Отсюда вытекает ещё один важный вывод: материальное наследие древних культур, такое как скифское золото, кипчакское оружие или античные города на полуострове, также является частью и нашего наследия. Это те культурные слои, те крупицы памяти, из которых постепенно складывался наш код. Осознание этого не размывает идентичность, а наоборот делает её глубже и сложнее.
Наша идентичность — это форма защиты, которая, в частности, возникает из-за наших коллективных травм, ведь за последние несколько столетий мы были вынуждены отстаивать своё право на место под солнцем перед государствами, которые пытались это право отнять (речь идёт и о Российской империи, и о СССР). Мы инстинктивно ограничиваем свою открытость в критические моменты, обусловленные внешними факторами опасности, такими как оккупация или репрессии. Например, в эпоху СССР именно семья становилась главным пространством для сохранения религиозных практик, языка и традиций.
Поэтому семья и ближайшее окружение играют роль форпоста, ведь именно им люди доверяют и в них находят защиту, одновременно ограничивая связи с более широким кругом, который может представлять потенциальную угрозу. Именно семья хранит память и передает опыт следующим поколениям, использует родной язык, пусть и на базовом бытовом уровне, и при необходимости быстро самоорганизуется.
Память для крымских татар — проявление политической субъектности, ведь речь идет о легитимизации своего права на будущее. Одно из проявлений нашей травмы — постоянное опровержение мифа о "народе-предателе" — клише, которое империя неоднократно пыталась навесить на нас. И делала она это во время войн, чтобы оправдать свой сокрушительный кат: это было во время Крымской войны, и во время Второй мировой, и сегодня, во время нашей войны за независимость.
В целом жизнь на границе невозможно выдержать в одиночку: нужно находиться в постоянном движении и поиске. Это подталкивает нас к "ценностной растяжке", где мы, с одной стороны, исповедуем традиционные ценности, такие как важность семьи и мнения общины, а с другой — стремимся к самовыражению: осознанию миссии в своей деятельности, материальному благополучию, усилению голоса женщин в общественно-политических процессах.
Свобода же стала базовой ценностью, которая для нас не является абстрактным понятием или политическим лозунгом, а скорее условием существования. Быть свободными означает жить на своей земле по своим правилам. Речь идет и о праве сместить хана в случае несогласия с его политикой; и о создании в 1917 году первой в мире мусульманской демократической республики; и о массовом участии в движении за возвращение на родину и построении внутри него горизонтальных сетей, которые стали важным фактором возвращения на родину после геноцида 1944 года; это и о демократической системе выборов в Меджлис разных уровней, которая действовала до 2014 года; и об активном ненасильственном сопротивлении российской оккупации сегодня на полуострове и вступлении в ряды Вооружённых сил Украины.
И эта свобода никогда не давалась легко, потому что она представляла угрозу для тех, кто претендовал на полуостров. Мы — народ, который веками жил между империями, но никогда не становился империей и не усвоил имперского мышления. Наша политическая культура — это не экспансия, а удержание пространства, поэтому в дискуссиях о национально-территориальной автономии как возвращении коллективных политических прав коренного народа мы определяем именно полуостров как территорию её реализации, а не Кубань или Херсонщину, которые в своё время были частью Крымского ханства, а также признаём и уважаем права других, кто стремится жить в украинском Крыму после деоккупации.
Наша приграничность дала нам ещё одну важную способность — быть переводчиками смыслов между мирами. Между Европой и тюркским миром, между исламской традицией и современностью, между Востоком и Западом. Не как посредники без собственной позиции, а как носители собственного опыта жизни "между". И я это хорошо ощущаю в работе с международной аудиторией, где понимание других контекстов приходит не через теоретические знания, а через собственную прожитую идентичность. Пограничность также объясняет нашу внутреннюю гетерогенность, которую мы вынужденно терпим, ведь среди численно небольшого народа сосуществуют разные стили жизни: можно встретить и тех, кто пять раз в день совершает намаз, и тех, кто производит вино. Но здесь кроется и вызов для нас — это очень благодатная почва для конфликтов и взаимных подозрений: кто больше кримский татарин.
Но у нашей пограничности есть и обратная сторона, признаки которой я замечаю сегодня. Из-за постоянной турбулентности мы рискуем оказаться в состоянии коллективной усталости, где наши молодые институты не успевают укорениться и разрушаются из-за кризисов, где нам сложно думать о долгосрочных стратегиях и даже мечтать о перспективе на 100, 50 или даже 30 лет. Здесь кроется ловушка жизни в логике выживания, когда самосохранение важнее развития, а лояльность — важнее профессионализма или здоровой конкуренции, когда трудно снять маску жертвы и легче отказаться от собственной субъектности, чем находиться в постоянной борьбе за неё. Но, говоря маркетинговыми терминами, мир на такое не покупается. Мир склонен жалеть жертв, но не считаться с ними, зато прислушивается к тем, кто способен рождать новые смыслы.
Поэтому перед нами стоит сложная задача: укреплять собственное государство своими силами, говорить с миром не только через травму, но и через свой вклад, развивать собственные институты и экспертизу (готовить историков, исследователей, управленцев), научиться мечтать о будущем. И тогда интерес к нам будет и в Мексике, и в Норвегии, и в Индонезии.
"Крымский инжир / Qırım inciri" — один из проектов, раскрывающих эту природу "фронтирности" через тексты. Он работает с памятью, идентичностью и будущим не как с абстракциями, а как с живыми процессами, требующими осмысления и озвучивания. Поэтому 21 и 22 августа в Киеве мы в очередной раз проведем фестиваль "Крымский инжир", который станет важной платформой для крымскотатарско-украинского интеллектуального диалога.
А еще на днях в издательстве "Старый Лев" вышла пятая антология, содержащая лучшие тексты пятого конкурса, на который поступило 268 работ: 237 оригинальных произведений (98 представлено на украинском языке, 39 — на крымскотатарском) и 31 перевод. Среди оригинальных произведений в новой номинации "Эссеистика" представлено 20 текстов. Мы получили конкурсные работы из всех регионов Украины, а также из других стран: Польши, Германии, Казахстана, Латвии, Италии, Великобритании, Турции.
Эту антологию мы назвали "Bizimkiler" — так на крымскотатарском языке переводится притяжательное местоимение "наши". Именно так крымские татары обозначают своего человека, который является частью безопасного пространства, даже если это пространство хрупко. Через тексты "Крымского инжира" люди в Крыму и за его пределами рассказывают о своих пограничных переживаниях и совместно создают среду доверия и принадлежности. И ведут с миром открытый диалог.
Вступительное эссе в антологии "Крымский инжир. Bizimkiler" Алимы Алиевой, основательницы украинско-крымскотатарского литературного проекта "Крымский инжир / Qırım inciri".