Кирилл Верес говорит о войне эмоционально и без желания подбирать дипломатические формулировки.
Почти год он руководит бригадой К-2 в составе Сил беспилотных систем (СБС), ранее возглавлял одноименный батальон 54-ой отдельной механизированной бригады имени гетмана Ивана Мазепы.
Большую часть своего времени комбриг тратит не на управление дронами, а на поиск денег, обеспечение и решение проблем своих подопечных. Себя он называет менеджером крупной корпорации, а подчиненных – "детьми", для которых в бригаде даже открыл бесплатный барбершоп.
В новом интервью "Украинской правде" Кирилл Верес объясняет причины успехов украинских мидлстрайков и дипстрайков.
Комбриг откровенно говорит о своём отношении к Михаилу Федорову, Александру Сырскому и Михаилу Драпатому.
А также подробно рассказывает о том, что никогда не прощает своим бойцам.
Перед вами сокращённая версия беседы, более удобная для чтения. Полная версия – в видеоформате.
"Старлинк", масштабирование технологий, выведенная из строя ПВО – это наше преимущество
– В своё время вы сказали: "Война – как мода, меняется каждый сезон". Предыдущее интервью мы записывали год назад – в сезон оптоволокна. Что сейчас в моде?
– Сейчас лето – сезон front strike и middle strike. Скажу по-другому для читателей, чтобы было понятно: это сезон глубоких погружений и глубоких поражений.
– СБС работают и на оккупированных территориях, и в глубине России. Как далеко сегодня может летать бригада К-2?
– Покуда хватит топлива. Может быть, 1500–2000 километров, но это не наш формат, мы этим не занимаемся. У нас есть другие подразделения в СБС, которые работают на дальние дистанции. А у нас сейчас максимальная дальность поражения составляет где-то 500–600 километров, то есть это Крым и Чёрное море.
Для понимания: ещё два месяца назад мы летали максимум на 100 километров, потому что нам не нужно было лететь дальше.
– С весны в СМИ регулярно говорят об успешном применении мидлстрайков и дипстрайков. Это последствия расширения производства дронов или мы серьёзно выбили вражескую ПВО и РЭБ?
– Вы всё правильно говорите. Но ведь РЭБ и ПВО были выбиты благодаря чему-то.
Разделим тогда на 3 фазы: "Старлинк", масштабирование, РЭБ/ПВО.
То есть всё началось с того, что у них забрали доступ к "Старлинк", а у нас он есть.
Потом все проснулись в один день: теперь этот "Старлинк" устанавливают на самолеты, и мы видим картинку.
Ну и третье: все подразделения и раньше вели работу по ПВО противника. Но они больше строили, чем мы выбивали. Теперь их выносим в одну калитку.
Скажу так: если мое подразделение вылетает третьим, то даже не может себе ничего найти. Потому что наши подразделения СБС выбивают всё перед нами. Поэтому, если кто-то читает, друзья, оставьте что-нибудь одно и мне на ночь для счастья (смеётся).
– Наше очевидное преимущество – это "Старлинк". Но известно, что Илон Маск не самый надежный человек в мире и в силу различных обстоятельств может изменить мнение и внезапно оставить нас без доступа. Если, не дай бог, у нас исчезнет фактор "Старлинка" – что тогда будет?
– Это наше ебе*шее преимущество, это так. Насколько я знаю, уже ведутся новые разработки, новые решения. Все хорошее новое – это забытое старое.
На сегодняшний день, если это произойдет, то это, очевидно, поставит нас в худшее положение. КПД, конечно, упадет.
– Это была бы трагедия?
– В 2022 году мы слова "Старлинк" не знали и как-то воевали, и отбивались, и контратаковали, и терпели потери, но жизнь продолжалась. Это не трагедия. КПД сильно снизится, а вот насколько – я не могу сказать.
По моему подразделению, думаю, в процентах относительно пораженных целей, наверное… (делает паузу) Мы говорим о глубинных поражениях или вообще все на "Старлинк"?
– Мы говорим обо всех.
– Думаю, 15% от всех целей будет сокращено. Но я говорю за наше подразделение. За другие подразделения не могу этого сказать. Но решение будет, появится какая-то меньшая сеть.
Просто, возможно, это будет не так массово и дороже.
На самом деле сегодня это одно из самых дешевых решений. Плюс 30 тысяч гривен к какому-то средству. Это сколько, 600–700 долларов?
И благодаря этим технологиям каждый месяц тысяча русских, а может даже до 3 тысяч, умирает. Это, конечно, не будет трагедией, но будет нюанс. Просто если пересчитать это на год или полгода – это огромные цифры.
– Расскажите подробности об операции СБС "МоЛоЧКа" ("Москва ляже через Крим. Амінь" – УП). Как сейчас всё проходит?
– Расскажу от себя. Наше подразделение там не амбасадор, потому что это не входит в нашу сферу ответственности; есть другие подразделения, которые мы там усиливаем.
Но я очень балдею, когда мы еб*м эти танкеры, еб*м этих долбо*бов.
Если взять историю Второй мировой войны, когда-то был конвой PQ-17. Его две недели немецкая эскадра насиловала, и от него почти ничего не осталось. Это стало шоком для всех партнёров.
Когда мы в первые дни прилетали в Крым, в акваторию Азовского моря, на один самолёт приходилось по 40–50 целей за раз. Кто-то даже кричал: "Давайте выберем кого-нибудь пожирнее". Ну и теперь у нас минус флот одного моря.
Скажу так: минусовали бы его раньше, просто у нас было много вводных, которые нельзя было делать в первые дни. Нельзя, нельзя, а потом там плюс 2%, ещё плюс 2%. Но это вопрос к нашему высшему руководству – мне либо можно, либо нельзя. Но мы их поставили раком в одну калитку.
И мы считаем, что должны достучаться до всей Российской Федерации через Крым.
– Вы считаете, что через Крым реально достучаться до всей РФ?
– Так они же начали выть.
Сейчас, возможно, выскажу своё личное мнение – я не понимаю, почему у нас пацифизм. Мы предупредили их, чтобы они покинули Крым. Мы не разрушили этот мост. Я не привык к такому подходу, у меня вообще другое видение. На войне – как на войне. Я бы всё взорвал, а потом уже начал бы говорить. Но, к счастью, не я командую этой операцией. Поэтому решение принято, мы поступаем достаточно гуманно.
Нет курортов, нет света, нет электроэнергии, нет топлива. Люди понимают, что война пришла и к ним. Мальчики и девочки, добро пожаловать в наши условия. А теперь решайте, пожалуйста, дальше: вы хотите продолжать войну, она вам интересна? Мы устроили её в Крыму, её же можно перенести и в Москву, и за Урал.
Но пока решение таково, что достучаться до них нужно здесь. Конечно, они проникаются. И мы проникаемся хорошим зарядом бодрости.
Посмотрите, что было раньше? "Сожгите хохлов", – они говорили?
Теперь уже, когда упоминают нашего президента, называют его по имени и отчеству. И не только он, но и наш сосед, немного усатый. Они уже знают многих наших командиров. Конечно, люди проникаются. Ведь только к сильным относятся с уважением, а ко всем остальным: "Я вам покажу 2–3 дня". Покажи.
Мы достучимся до всех его (Путина – УП) союзников. Если мы пролетаем 1800 километров, то, поверьте мне, этот же самолет пролетит 2200 и 2300 километров. Мы немного изменили театр боевых действий. Не так, что бьют только нас.
Мы сейчас можем перенести войну в любую точку мира против той страны, которая осуществляет агрессию против нас. Я считаю это эффективным. И минус флот, минус электроэнергия. Да, гражданских жаль, здесь да. Но своих я жалею ещё больше.
Поэтому пусть остановит, пусть хоть кто-то выйдет на протесты, пусть выйдут, помитингуют. Да е*ните вы уже его (речь о российском диктаторе – УП). Сами остановите эту войну (раздражается).
– Можем ли мы реально отрезать им сухопутный коридор?
– Ага (делает паузу и улыбается).
– Почему мы этого ещё не делаем?
– Этот вопрос не ко мне – честно говоря, не знаю. Я сам постоянно задаю себе этот вопрос. Видимо, либо ещё не время, либо мы считаем, что есть какие-то адекватные причины – это на 100%.
"Не скажу ничего плохого о Сырском"
– Мы записываем наше интервью через несколько недель после громкой отставки министра обороны Федорова. Как вы отнеслись к его увольнению?
– Я лично не знаком с новым министром, он только пришел. О новом министре обороны ничего не скажу.
Но мое мнение как обычного человека: предыдущий – самый эффективный министр обороны, который когда-либо был в нашей стране. Я думаю, что этими словами я полностью выразил своё отношение.
– Очевидно, что когда министр уходит с должности, те планы, которые его министерство собиралось реализовать, приостанавливаются. Поставила ли эта отставка какие-то ваши проекты на паузу или сорвала их?
– Да, поставила и минуснула некоторые проекты. Для понимания: господин Михаил был одним из тех, кто поддержал, инициировал и внедрял проект "Линия дронов".
Мы сделали свою работу на нашем уровне, он сделал свою. Экс-министр всегда поддерживал и поощрял.
К нему всегда можно было позвонить и о чем-то попросить. Вот скажу прямо, как есть. Не только его помощникам – я лично мог ему позвонить. С его точки зрения, возможно, идиотская просьба, но для меня она важна. Например, я мог позвонить министру и попросить 300 "Старлинков". Это как один из многих вопросов.
– И это всё решалось?
– (Жестикулирует) В секунду. Потому что для меня это было важно прямо сейчас. Я привожу это в качестве примера. Поэтому я искренне верю, что он передал все свои планы и видение новому министру обороны
– С предыдущими министрами у вас тоже была такая коммуникация?
– Никакой. Я же говорю, первый раз... Но до этого я не был командиром большой бригады, поэтому и не могу сравнивать.
– Как вы отнеслись к отставке Александра Сырского?
– О бывшем главнокомандующем я никогда ничего плохого не говорил, и не потому, что он был главнокомандующим. Я и сейчас о нём ничего плохого не скажу. Объясню, почему.
Потому что я могу комментировать только его отношение к нашему подразделению и ко мне как к командиру подразделения. Когда я был командиром пехотного механизированного батальона, ко мне относились нормально и лояльно, я не получал таких приказов, с которыми я сейчас не согласен.
Я не получал таких приказов, когда был командиром бригады. И у нас были такие отношения, что я также мог позвонить ему и о многом попросить.
– Как отнеслись к назначению Драпатого?
– Давайте так. Если мы говорим, что бывший главнокомандующий уже отстранен и нужно выбрать нового, то я к Михаилу Васильевичу отношусь с очень большим уважением. Это первый командир подразделения "Линии дронов". Я служил при нём, когда ещё были ОТУшки и я был комбатом, как пехотный командир также с ним знаком.
Его я также могу набрать в любое время, если понадобится.
Для понимания: между главнокомандующим и командиром бригады есть очень много различных уровней. У меня ещё есть свой командир. Но если понадобится, у меня есть номер телефона, я могу обратиться как к прежнему, так и к новому.
Послушайте, я могу со многим не соглашаться, поверьте. Но я военный. И когда был пехотным командиром, говорил: я сделаю так, но по-своему. И сейчас, когда я комбриг беспилотной бригады, ситуация такая же.
– Мы не сравниваем личности, а говорим исключительно о профессиональных подходах: чем Драпатый отличается от Сырского?
– Не могу ответить. Поясню: Александра Станиславовича я знаю как командующего Сухопутными войсками и как главнокомандующего Вооружёнными силами Украины.
Михаил Васильевич был командующим Сухопутными войсками. Я знаю этих людей на разных должностях, понимаете?
Через полгода вы можете спросить меня: "Как тебе один главнокомандующий и другой главнокомандующий?". Я прекрасно знаю Михаила Васильевича как командира ОТУ, как командующего Сухопутными войсками, командующего КОС и всего остального. Сейчас ещё придёт время, и я пообщаюсь с ним. У него сейчас будут немного другие проблемы. Чем выше должность, тем больше проблем и ответственности.
– По вашему мнению, какую ошибку чаще всего допускают гражданские лица, оценивая военное руководство?
– Они никогда не были на этом месте. Я когда-то говорил в одном интервью, без обиды на эти две категории людей: у нас каждый плиточник – главнокомандующий, а каждый таксист – президент: "Я бы лучше сделал". Ты был на этом месте, ты знаешь, как лучше?
Я когда-то думал: "Дайте мне бригаду и всё. Это очень трудно, когда у тебя тысяча человек. А когда у тебя сотни тысяч – это ещё труднее. Я принимал непопулярные решения, находясь на 11-километровом участке фронта и имея тысячу человек, посылал отделения в бой.
А здесь 1200 километров, и нужно кого-то тоже посылать в бой, нужно выбрать, кто пойдет. Поэтому это все очень сложно.
"Я менеджер огромной корпорации. 80% своего времени я решаю проблемы"
– Давайте поговорим о вашей бригаде. Правда ли, что вы открыли барбершоп?
– Чтобы в комментариях реже писали: "Он выглядит, как будто только что из барбершопа!" (смеется).
Да, у нас в бригаде есть барбершоп, это правда. Для военнослужащих нашей бригады. И он бесплатный (смеется). Но официального открытия у нас ещё не было. Я сейчас вернусь, всё будет. Мы уже обслужили человек 120 или 150, но официально я его ещё не презентовал.
– Перед записью вы показывали мне видео, там у вас есть телевизор и Sony PlayStation…
– У нас всё есть. У нас – как для людей. У нас, я скажу, PlayStation на сегодняшний день – это не такая уж большая роскошь. Мы оптимизируем расходы.
Смотрите, человека приводят в порядок где-то часок. Если посадочных мест 3 или 2, а очередь ещё на 5 человек – нужно, чтобы люди чем-то занимались. Им нужно выпить кофе и посмотреть телевизор или поиграть в "Соньку".
– Зачем вам в бригаде барбершоп?
– Потому что я хочу, чтобы мои "дети" не тратили на это деньги, чтобы они могли приехать в удобное для себя место, ничего не бояться, чтобы они были красивыми, когда захотят, а не когда кто-то там решит.
Послушайте, я не создаю бригаду, а создаю семью и коллектив. А потом это уже будет бригада.
– Своих подопечных вы по-прежнему называете "детьми"?
– Конечно! Мы расширились, поэтому я теперь отец многодетной семьи, но точных цифр назвать не могу.
– Какая у вас система наказаний и поощрений в бригаде?
– Если ты сделал хорошо – это твоя работа. Если ты облажался не специально, а просто так получилось, то вставай и идём дальше, научишься.
Но если тебе специально говорят: "Атата, нельзя", а ты идёшь и делаешь это, то это уже второй вариант. Если это противоречит нашим протоколам и это невозможно простить по многим причинам – вы уходите из нашего подразделения.
– Сколько человек вы таким образом уволили из бригады?
– В этом месяце, если не ошибаюсь, 7 или 8 человек. Но это и пилоты, и обученные экипажи. Мы не отдаем их в штурмовые подразделения. Нет. Они сейчас пойдут в мой бывший батальон, который ещё называется К-2, в 54-ую механизированную бригаду.
И я дал слово, что буду за ними присматривать. Я поговорил с новым командиром бригады, они будут пилотами – вопросов нет, пусть только идут. Поэтому это не значит, что мы выбрасываем кого-то, как собак, нет.
Хотя люди совершили очень серьезные проступки, я их не прощу. Они провинились, я им сказал, что они не будут работать под моим руководством, но их увольняют в течение месяца, не торопясь. Я не подвергаю их пыткам и не лишаю их лет жизни. Этими поступками прославиться нельзя – Бог накажет.
Они просто поймут, что поступили неправильно. Но даже несмотря на это – перевожу их в хорошее подразделение.
– Не понимаю, о каком проступке идет речь. Что человек должен сделать, чтобы вы его не простили?
– Вообще наркотики я не понимаю. Продажу наркотиков – не понимаю. Пьяных в городе с автоматом – не понимаю. Украл что-то государственное и, тем более, потом пошёл продал моему соседу (я условно говорю) – это тоже не понимаю.
Поэтому я не говорю о простых поступках: кто-то не встал, потому что я проходил мимо, кто-то не в форме или кто-то что-то сломал – нет. За такое я даже не кричу.
Что я буду говорить: "Сынок, ты сегодня дрон разбил, я тебя выгоню в другую бригаду"? Да ладно, перестаньте, фу! Надо так напортачить, чтобы лично я о нём знал, прямо жёсткие косяки наделать. А это всё мелочи, научим и откормим.
– Что в управлении людьми является для вас самым сложным?
– Вникать в их проблемы.
– А обязательно?
– Например, "я не нашел общий язык с командиром". Почему не нашел? Как не нашел? Нужно поговорить с командиром, нужно поговорить с командиром взвода, с комбатом или замполитом.
Я стараюсь разобраться в ситуации с каждым человеком, который уходит из нашего подразделения. О каждом, кто сбежал, о каждой боевой травме – доклад поступает мне лично онлайн мгновенно от командира этого подразделения и от дежурного по бригаде. Если он уходит от нас – почему уходит, зачем уходит? А может, не стоит уходить, а лучше что-то изменить?
А сколько ушло в этом месяце от этого командира? Если у него уже 20 человек, то, может, проблема в командире? Во всё это нужно вникать. И это для меня самое сложное.
Это куча мужчин и женщин, у которых множество проблем, которые просто даже территориально не могут сосуществовать в одном месте. Разные вероисповедания, разные взгляды. Кто-то из срочников, кто-то контрактник, кто-то вышел из тюрьмы. Нам нужно создать нормальные условия для всех. А ведь это ещё война, понимаете?
То есть всегда стрессовые ситуации, и все эти чувства обостряются в 20 раз сильнее. Например, из простого – кто-то уже год не может терпеть, когда кто-то другой чавкает – и ему хватит одного вечера, чтобы устроить скандал. И нужно как-то это сгладить.
Кто думает, что командир бригады или корпуса, или чего-то ещё сидит и командует дронами, командует войсками – нихрена. Официально заявляю: нет. Возможно, процентов 15–20% в день. Всё остальное – это я решаю проблемы. Я менеджер крупной корпорации. Задача: обеспечить, найти, сделать.
У меня один из батальонов, скажем так, строил новый командный пункт. Я приехал его принимать, смотрю – у меня глаза на лоб лезут. Что вы месяц копали, это же какая-то будка!? Я говорю: "Это все х*йня, ребята, завязывайте, такого не может быть, я не позволю вам здесь жить, переделывайте нах*й всё или закапывайте и новое копайте". Он мне говорит: "Мы так придумали, как могли". Звоню второму командиру батальона – та же проблема. Я говорю: "Стоп, может, это проблема не двух человек, а всей бригады?".
Теперь команды бригады раз в 5 дней объезжают все крупные строительные объекты. Потому что я не знал, что у меня "дети" не умеют строить.
Смешно? Конечно, смешно. Но если у меня 500–700 или, условно, 1000 человек живут под землей – это уже не смешно, а уже большие проблемы. Моя работа – обеспечить их. Когда нужно вывести какое-то подразделение из одной части области и перебросить в другую – это моя работа. На онлайн-работу я трачу где-то 10 процентов времени, больше нет. Далее смотрю суточную статистику, смотрю недельную, разбираюсь.
Умный комбриг должен всё проконтролировать, подписать документы, найти финансирование, обеспечить снабжение, масштабировать подразделения. А воюют командир роты и комбат. Не комбриг. Если комбриг раз в день кричит: "Поверни мне "Мавик" вправо", – это нормально. Но если он каждые 20 минут поворачивает "Мавик" вправо, надо задуматься, нужен ли этот комбриг в нашей стране. На х*й его надо гнать!
"Пусть не переживают за Славянск или Константиновку. Здесь есть кому переживать"
– И в заключение, чего вы ожидаете от врага осенью и зимой?
– Я не знаю, я бы хотел, чтобы у них GPS не работал. Но я искренне надеюсь, что они не разрушат энергетику. Они в любом случае чего-то ждут. Сейчас еще не время им наносить такие удары. Если они что-то придумали, то еще не время.
Я бы сейчас, знаете, туз не доставал бы из рукава, достал бы чуть позже. Здесь вопрос в другом – а что мы будем делать до тех пор? Надо с этого начинать. Я думаю, что у нас ещё месяца 2 есть.
– Зачем 2 месяца?
– Ещё в разы им жизнь подпортить, конкретно поднаср*ть.
– А что будет через 2 месяца?
– Будет третий месяц, будет четвёртый. Что будет? Дальше будет жизнь. Но нужно довести ту страну, чтобы все поняли, что они живут в состоянии войны. Они же не знали, что идёт война. Где та зал*па знает о Славянске? А теперь они хотя бы знают о своём городе, о соседнем городе. И уже многих не интересует война в Славянске, а интересует, где пропала заправка. "Пацаны, сх*ра ли так, где продуктики?". Об этом нужно, чтобы люди думали, а не переживали за Славянск или за Константиновку. Здесь есть кому переживать.
Пусть теперь думают о своих городах. Пусть изучают карту России. Я же её почему-то начал изучать. И десятки наших командиров сейчас очень хорошо знают карту России.
– Вы с 2014 года на войне. Как вы находите для себя мотивацию – что вас заряжает?
– Ничего не заряжает. Это моя работа. Просто говорю, как есть – это мои обязы. Здесь нет заряжания – это нужно делать.
А кто сделает это за меня? Зачем я это делал, чтобы так и оставить? Пока у меня это получается, я буду этим заниматься. Если кто-то придет и сделает мою работу лучше – я буду безумно рад, что кто-то пришел и начал делать лучше. Если будет такая возможность, я с радостью буду бумажки в Киеве перекладывать. Пусть уже другие, возможно, повоюют.
Но я не вижу себя в другой роли, в другом амплуа. Зачем я создавал такое большое объединение единомышленников или людей с одним интересом? Поэтому я делаю свою работу, а остальные пусть тоже делают свою.
Роман Кравец, УП