Когнитивная война? Как Россия атакует сознание и почему Европа пока проигрывает

Прежде чем точить копья вокруг всего, к чему более или менее удачно подходит прилагательное "когнитивный" — домен, преимущество, искажение, истощение, щит, радар, да даже КАБ, — стоит начать, собственно, с "когниции" как таковой. Тогда в разговор немедленно вмешивается Декарт со своим извечным cogito ergo sum. Мышление, обусловливающее существование, — древнее европейское открытие. Для украинской нации, чье существование как таковое веками отрицается, атака на мышление была неотъемлемым элементом войны задолго до первого выстрела.

Очевидно, что в воздействии на мысли и действия людей нет ничего нового — ХХ век это воздействие разве что индустриализировал, а ХХI — цифровизировал. Однако, кажется, когда "пропаганда" стала неудобной для исследований, в дискурсе начали то появляться, то исчезать новые концептуальные построения. И вот теперь, с опозданием как минимум на 12 лет, на повестке дня — "когнитивная война".

Хотя и сама языковая игра на этом поле, безусловно, разворачивается в соответствии с определёнными целями, она не должна отвлекать государство от выполнения присущих ему функций: устанавливать правила игры, реагировать на реальные угрозы, в конечном счёте, применять насилие к тем, кто прямо или косвенно отравляет общественное сознание. В противном случае мы рискуем попасть в ловушку, которую конструирует для нас враг. Вспомните некогда модные термины — "фейк-ньюз", "постправда" или "гибридная война" — которые на годы отвлекали нас от сути явлений, давали врагу пространство для развертывания архитектуры влияния, а нас заставляли идти по ложным путям противодействия.

Но предположим, что реальность, которую мы описываем, можно назвать "когнитивной войной". Если так, то Украина подвергалась атакам на протяжении десятилетий и проигрывала эту войну до 24 февраля 2022 года. А европейский мир проигрывает её прямо сейчас — и будет проигрывать дальше, особенно если активная фаза российско-украинской войны временно прекратится.

Поэтому вопрос стоит прямо: как победить Россию, которая атакует не только в воздухе, на суше, на море, в космосе или в киберпространстве, но и в "шестом" — когнитивном — домене войны? А прежде всего — где пролегает эта невидимая линия фронта и как сделать её видимой для союзников?

PSYOPS — это ещё не когнитивная война

"Коллективное осознание НАТО значимости этой [когнитивной] формы конфликта происходит постепенно" — так в отчетах НАТО деликатно обозначается собственное опоздание. Варшавский саммит 2016 года признал киберпространство оперативной сферой, но гибридные угрозы рассмотрел лишь через узкую призму кибератак и спецопераций.

Нейроэтик Джеймс Джордано к тому времени уже окрестил мозг полем сражения XXI века, а генерал Голдфин подытожил: мы перешли от войн на истощение к войнам сознания (wars of cognition).

Поворотным моментом стал Брюссель: тогда, в 2021 году, в коммюнике саммита впервые прямо подчеркнули дезинформационную деятельность России и Китая как проблему альянсного масштаба и признали эти страны не анонимными "вызовами", а акторами. В том же году в Бордо состоялась первая в истории Альянса научная встреча, посвящённая когнитивной войне, — симпозиум Инновационного хаба Командования НАТО по трансформации и французской Высшей национальной школы когнитики (ENSC).

И здесь Альянсу пришлось констатировать неудобную истину: для России и Китая это отнюдь не инновация. Пекин официально принял доктрину "трёх войн" — за общественное мнение, психологическую и юридическую — ещё в 2003 году. Москва устами Герасимова публично объявила о ставке на "невоенные средства" в 2013 году. А под этим лежит более глубокий, советский слой: школа рефлексивного управления, которая с 1960-х годов учила не ломать волю противника, а незаметно подводить его к "самостоятельного" принятия нужного тебе решения, — и гебистские "активные меры", которые поколениями ставили на конвейер фальшивки, подставные движения и легендированных "независимых экспертов".

Определение, выработанное в НАТО, передам кратко: когнитивная война — это искусство с помощью технологий изменять познание людей-мишеней, которые в большинстве случаев не подозревают о самом покушении, а тех, кому поручено противодействие, удерживать в состоянии запоздалого или неадекватного ответа.

Пока Альянс в 2021 году впервые произнес вслух "когнитивная война", школа, учившая думать как противник, успела устареть. Поэтому тогда началась лишь институционализация обороны. Наступление было индустриализировано на полвека раньше. Тем острее для нас — тех, кто подвергается атакам дольше всех — стоит требование выходить за рамки академических концепций.

Итак, PSYOPS — это условная дореволюционная бихевиористская доктрина конфликта. Причины поведения, как считается, лежат в среде, а значит, и рычаг воздействия — среда. Управляя информационным полем, стимулами и их подкреплением, можно добиться заданного психологического эффекта: деморализацию, панику, потерю воли и т. д. Хотя современные доктрины психологических операций оперируют установками и уязвимостями аудитории, но мерилом успеха для них остаётся изменившаяся реакция, а не изменившееся правило.

Другое дело — когнитивная война: она ведётся против того, во что верит, что любит и как думает вражеское сообщество, — изменяя именно её представления о действительности. Заявленная цель — атаковать, эксплуатировать, подтачивать, а то и разрушать то, как человек конструирует собственную реальность: ментальную уверенность в себе, доверие к институтам и системам, без которых не способны действовать группы, общества, нации.

Информационная война нацелена на то, что вы думаете. Когнитивная — на то, как вы думаете. И думаете ли вы вообще. Стать вашим внешним мозгом: думать за вас ваши "собственные" мысли. То есть менять правила, а не реакции. Потому что когнитивная операция рассматривает своим полем само сознание.

Победить или проиграть в этой битве можно уже на этапе внимания — то, что не попало в поле внимания, для человека не существует; можно — на этапе запоминания и забывания, на уровне эвристик или, в конечном счёте, метакогниции. Но отражать удар нужно на том уровне и в тех плоскостях, где он нанесён. Поэтому PSYOPS, которые часто являются лишь тактическим проявлением когнитивных стратегий или вообще лежат за их пределами, следует чётко идентифицировать и не путать с когнитивным.

Как мыслит враг: "Искусство лжи столь же старо, как и сама Россия"

Построению эффективной когнитивной обороны — и тем более когнитивного доминирования — предшествует понимание мировоззренческих парадигм и стратегий врага. Поэтому сначала краткая беседа о России, системного изучения которой нам так не хватает.

В какой эпохе живёт враг? На фоне познанного украинцами российского варварства интуитивно хочется отнести Россию к Средневековью — или, по крайней мере, придумать для неё отдельное "неосредневековье". На самом деле Россия живёт в постмодерне. Но отнюдь не в том, который знаком нам по трудам французских постмодернистов.

Сила России с самого начала основывалась на искусственности. Ни название "русские", ни имперская форма правления не были присущи Московии: Петр Первый придумал Россию — с новыми институтами, огосударствленной церковью и столицей, возведенной с нуля на болотах по образцу нидерландских городов. Это была страна без границ и без привязки — к местности, к истории, к населению, к религии; без какой-либо формы, ограничивающей экспансию. Поэтому слова Владимира Путина о том, что "границы России нигде не заканчиваются", иронично перекликаются с самой генезисом этого образования.

С самого начала Россией могло быть провозглашено что угодно. Ядром было и остается насилие, его изысканной формой — ложь как добродетель. Ради двух неизменных целей — сохранения правящего режима любой ценой и дальнейшей экспансии — современная Россия делает то, что делала всегда: провозглашает себя чем угодно, в зависимости от целевой аудитории.

Россия — это завод по производству симулякров: симулякр демократии, симулякр консерватизма, симулякр христианства. Нет и быть не может никакой истины, потому что истина помешает инструментализации чего угодно — а в этом и заключается сила.

Ось времени Россия повернула вспять. "Мы наконец собрались вместе. Мы собираем Россию", — торжественно провозгласил Путин в 2000 году, и за этими словами стояли последовательные шаги: ориентация россиян на культ прошлого — сконструированную, "эпохально примиренную", отбеленную версию империи и СССР — и на приоритет внутригруппового "своего", в рамках которого "другой" при необходимости легко становится врагом.

В конечном итоге, недовольство России собственным местом в глобальных иерархиях власти запускает механизм мимикрии. В милитаристской пропаганде Россия представляет себя жертвой западного колониализма, заимствовав нарративы антиколониального сопротивления времён холодной войны. Это затуманивает для колонизатора разницу между собой и покорёнными: положение угнетённых проецируется на себя. Аффективная конструкция, усиленная самовнушением собственной пропаганды, приводит к тому результату, который мы наблюдаем, — потере связи с реальностью у российского руководства.

Два постмодерна

Европа пришла к постмодерну органично и, скажем так, благородно — через покаяние за две мировые войны и последующие кризисы, которые выбивали из-под ног категории модернизма. Россия сознательно инструментализирует постмодернизм.

Европейский постмодерн основан на неприятии тоталитаризма в любом проявлении. И, пожалуй, в первую очередь — тоталитарных претензий разума. Он не принимает идею скрытого смысла истории. Он провозглашает падение метанарративов, претендовавших на абсолютную истинность и объяснение всего. Здесь и кроется ловушка, которую Европа, кажется, не заметила: прививка против абсолютной истины незаметно перешла в утрату истины как таковой.

Скептицизм, который должен был защищать от тоталитаризма, разоружился перед ним. И мы болезненно переживаем это в политическом постмодернизме власть имущих. Там, где риторика окончательно разошлась с практикой — и международные институты ежедневно углубляют эту пропасть. Где мир, утратив доверие к способностям собственного разума, строит себя на удовлетворении мимолетных потребительских потребностей.

Европейцы всё меньше верят в то, из чего выросли их собственные убеждения: в свою религиозную традицию, в военную честь, самопожертвование или хотя бы в борьбу за это. Поэтому Европа не просто проигрывает в шестом домене — она сдаёт его без боя: преждевременно распрощавшись с модерном, она стала морально безоружной. Россия об этом хорошо знает.

Вот уровень, на котором на самом деле ведётся когнитивная война. "Не всё так однозначно" побеждает не потому, что убеждает фактами, а потому, что это присуще сегодняшнему западному мышлению: культ сложности, подозрительность к моральной ясности, рефлекс искать истину посередине. Удар нанесён не по реакции, а по правилу: поэтому реакция и кажется собственной. Европа не распознаёт в России врага: она верит не России, а своему постмодернистскому отражению, которое Россия услужливо ей подставляет.

Как враг атакует наше сознание

Что нам говорят сами исполнители? Юрий Безменов — офицер КГБ, сотрудник пресс-агентства "Новости", работавший под журналистским прикрытием и в 1970 году сбежавший на Запад. Главным оружием СССР, по его словам, была не военная сила и даже не шпионаж, а длительный идеологический подрыв обществ: медленное изменение мировоззрения, с циклом операции в десятки лет, через науку, образование, СМИ, культуру и политический активизм — до тех пор, пока граждане не утратят доверия к собственным институтам, собственной истории и собственному государству. Следующие полвека оказались подозрительно похожими на этот конспект.

В такой "скорректированной" системе координат, как только университеты выпускают первое поколение экспертов, воспитанных в этих рамках, начинается смена элит в научных центрах, аналитике и политике — и людям, которые описывают мир другими категориями, становится всё труднее приблизиться к местам, где принимаются решения.

Давайте теперь реконструируем замысел так, как он выглядит со стороны исполнителя, — на основе материалов, накопленных европейской контрразведывательной практикой. Стратегическая цель: вернуть контроль над сферами влияния, утраченными с распадом СССР, и утвердить Россию в роли единственного спасителя от экзистенциальных кризисов — которые она сама подпитывает.

Тактика расписана по целям.

1. Расколоть Европейский Союз — ведь в союзе эти государства представляют собой слишком сильный противовес, а наедине с каждым из них можно договариваться отдельно, предварительно доведя его до внутренней поляризации и внешней изоляции.

2. Для каждого общества создать отдельную идеологическую нишу — ведь у каждого есть свой культурный код, и шаблоны здесь не работают.

3. Выращивать "идеологически мертвые поля" и ждать: безыдейность невыносима, пустота должна заполниться очередной идеей, а какая именно это будет идея — вовремя "подскажут".

4. Подрывать местные авторитеты ложными обвинениями и следить, чтобы на их месте не возникли новые, способные объединять. Вместо разрушенных авторитетов — генерировать потребительские потребности: пусть потребительство станет новой идеологией.

5. Одновременно разгонять крайне левые и крайне правые тенденции, доводя их до той границы, за которой общество само стремится к внутренней конфронтации.

И здесь пора сказать неудобную правду. Часть оружия противника — наш собственный словарный запас. Понятия, которыми Запад описывает угрозу, часто работают на того, кого должны были бы описывать. Уже упомянутая "гибридная война" годами вбивала в сознание, что украинцы находятся в состоянии какой-то непонятной войны. Погоня за "дезинформацией" втянула нас во второстепенную битву: дезинформация — лишь одна из десятков тактик, и сосредоточенность на ней освобождает противнику более важные направления — в частности, битву за доверие.

Если внести ясность в понимание явлений, далее следует усвоить два принципа: выигрывает тот, кто активен и заставляет другого реагировать; и конфронтацию следует вести в когнитивной плоскости противника, а не в собственной информационной. Россия заставляет Запад нарушать оба этих принципа: он реагирует, опровергает, отчитывается — и всё это на собственной территории.

Россия — не Украина

В глазах западного мира (той его части, которая, по крайней мере, нас замечала) мы долгое время считались отсталыми. Страной, застрявшей в модернизме с его "наивными" категориями — правда, нация, борьба, жертва. Однако украинская реальность показала, что то, что из Брюсселя выглядело как наша отсталость, оказалось неиспользованной современностью.

Идеологические аппараты других государств действовали здесь почти беспрепятственно; собственное государство было слишком слабо, чтобы помешать им, и слишком слабо, чтобы предложить гражданам социально-экономические или культурные стимулы для выбора в свою пользу. Украинцы выбирали напрямую: между длительной, тяжёлой борьбой с неопределёнными перспективами и быстрой заменой одного общества на другое. И выбор устоял.

Мы не успели разочароваться в модернизме и поэтому смогли то, чего не может объяснить ни одна европейская аналитика: выйти на Майдан в 2013-м, сопротивляться в 2022-м и стоять до сих пор. Небесная сотня гибла под флагом Европейского Союза — под флагом, за который в самом Союзе давно никто не готов умирать. Европа смотрела на это с удивлением. Смотрела на собственные ценности, провозглашённые всерьёз.

Поэтому мы были — и во многом до сих пор остаемся — непонятными для Европы. Это совершенно ясно видно из того, как Запад воспринимал "Азов". Легче объяснить феномен добровольной преданности идее нации "неонацизмом", чем ценностями, которым мы верны и которым нет места в словаре постмодерна.

Поэтому, когда Украина годами кричит: "Но всё же однозначно — это война, это террор, это колониализм", — западное ухо с подозрением глухнет. В постмодернистской оптике неприемлема сама однозначность: кто говорит без "с другой стороны", тот либо наивен, либо завербован. И нас не поймут до тех пор, пока не увидят, как Россия манипулирует их собственным мышлением.

Ведь когнитивная война России никогда не была нацелена только на Украину — удар наносится и по сознанию партнеров. Мы уже слышали, как это звучит: вооружённая защита Украины становится "опасной эскалацией", которая "провоцирует ядерную войну", а российская агрессия находит понимание, потому что "у великих держав есть право на баланс интересов". Поэтому Украина как бы ведёт борьбу на два фронта одновременно — против прямых российских операций и против ложных представлений о мире со стороны собственных союзников, за которые мы расплачиваемся отложенными решениями, недопоставленным оружием, временем и, конечно, самым дорогим — жизнями.

Украина — ключ к пониманию России

В 2022 году Оксана Забужко рассказала о том, как мир "открывает" Украину:

"В начале марта я слушала беседу Энн Эпплбаум, Тима Снайдера и Юваля Харари. Эпплбаум с восторгом говорила о сопротивлении украинцев в контексте всех тех экспертных прогнозов о трех днях, за которые Путин должен был нас завоевать, — мол, вот какая неожиданность получилась, и наконец мир открыл для себя Украину! А я подумала: я уже в третий раз в своей жизни слышу это! В третий раз в этом столетии, теми же словами, без изменений, они нас "открывают" и заново удивляются, какая мы замечательная страна! Черт, да сколько же можно?! 2004. 2014. 2022. Да вы когда-нибудь научитесь, что это не Россия? Сделаете шаг вперёд?"

К 2004, 2014 и 2022 годам стоит, пожалуй, добавить ещё 1991-й…

Периодические "открытия" Украины — признак того, что между нами и миром стояла оптика, изготовленная не нами. Украину либо не видели вовсе, либо видели сквозь линзу "славистики", в которой всё украинское — региональный случай российского.

Поэтому позвольте задать встречный вопрос тем, кто в очередной раз "открыл" нас. А что вы понимаете о России? Уверены ли вы, что до сих пор не живете внутри представления о России, сконструированного самой Россией, — и внутри сконструированных ею же представлений о ваших с ней отношениях? Долгое время Россия была вашим ключом к пониманию Украины. Теперь Украина — ключ к пониманию России как врага. А значит — к когнитивной обороне.

Европеец, который попадает сюда, на украинский Восток, из охваченной сомнениями Европы — той, которая уже не знает, кто она и куда ей идти, — чувствует перед этим огнем нечто, казалось бы, давно забытое. Мы не "экзотический фронтир" и не "Дикое поле". Мы показываем, какой должна быть Европа, и напоминаем, каким чудом она может быть. Мы вернёмся в Европу, чтобы принести возрождение: огонь, волю, верность тем ценностям, на которых Европа возникла и без которых не устоит.

Украина сегодня передает Европе опыт поля боя. Но этого недостаточно. Мы пока не можем дать главный совет — как мобилизовать европейские общества. Ведь воля к борьбе не лежит в плоскости методик. Она живет на уровне мировоззренческих категорий — правды, за которую стоит стоять; сообщества, которое стоит защищать; зла, которому нужно сопротивляться, — и именно это немыслимо в европейской постмодернистской парадигме, которую враг досконально изучил и которой умело пользуется. Общество, которое не встанет на защиту нации, потому что в его картине мира нет ничего, ради чего стоит защищать нацию, — это и есть совершенный результат российской когнитивной операции.

Ответ на вопрос "как победить Россию в шестом домене войны" дорого нам обошёлся. Это точно не означает переиграть врага на его поле лжи. И не выработать очередную "устойчивость" — на этот раз когнитивную. Это означает освободиться от оптики врага в описании самих себя. Искоренить механизмы искажения там, где они укоренились, — в науке, образовании, культуре. Перестать мыслить "когнитивное поле боя" только в рамках границ Украины. Знать врага лучше, чем он знает себя. И опираться на то, на что враг не способен: на добродетели — и на людей, которые встают за них без принуждения.

Арсен "Лемко" Дмитрик