Невидимая война семей пропавших без вести

Когда я начинала работать с семьями пропавших без вести, мне казалось, что сложнее всего будет сообщать плохие новости.

Я ошибалась.

Самое сложное — когда новостей нет.

Помню свои первые официальные встречи с семьями, на которых присутствовали представители различных государственных органов. Перед началом каждой такой встречи у меня сжималось горло. Я знала, что через несколько минут услышу вопросы, на которые, скорее всего, никто в комнате не сможет ответить. Со временем приходит опыт. Ты лучше ориентируешься в процедурах, увереннее объясняешь алгоритмы действий, можешь ответить, в какой орган обратиться, какие документы оформить, что означает тот или иной статус.

Позже я посмотрела документальный фильм армянской режиссёрши Шогакат Варданян "1489". Она ежедневно снимала на камеру себя и своих родителей, пока семья искала 23-летнего Согомона, пропавшего без вести на седьмой день войны в Карабахе. Через полтора года они узнали о совпадении ДНК с останками под номером "1489".

Меня поразило, насколько точно этот фильм передаёт состояние, в котором живут семьи пропавших без вести. Это не просто история поисков. Это история жизни между надеждой и страхом. Когда человек не является ни живым, ни мертвым. Когда каждый телефонный звонок может означать возвращение или окончательную утрату.

Десятки тысяч украинцев живут по сюжету этого документального фильма. Это их повседневная реальность.

Сегодня в Украине официально насчитывается около 90 тысяч человек, имеющих статус пропавших без вести при особых обстоятельствах. Это состояние называют неопределённой утратой. Оно не имеет завершения. Семья не может попрощаться, но и не может жить так, как будто ничего не произошло. Каждая новость об обмене пленными возвращает надежду. Каждое сообщение о найденных телах вызывает страх.

Человек как будто одновременно присутствует и отсутствует в жизни своей семьи. Именно поэтому семьи спрашивают о статусе, документах, ДНК-экспертизе, выплатах, плену, поиске.

На самом деле все эти вопросы — разные способы задать один и тот же вопрос: "Где мой близкий?"

Я также замечала семьи, которые не пропускали ни одной встречи. Мне казалось, что они уже знают наизусть все процедуры, вопросы и ответы. Новой информации часто не было. Только со временем я поняла, почему они продолжали приходить.

Когда твой близкий человек пропал без вести, ты не можешь позволить себе не прийти. Ведь если именно в этот день появится хоть какой-то ответ, ты не простишь себе, что пропустил его.

В поисках ответа родные становятся буквально следователями. Они часами просматривают телеграм-каналы врага, анализируют видео, ищут хотя бы малейшую зацепку, что их близкий жив. Часто они становятся жертвами мошенников, которые обещают помочь за большие деньги. Некоторые обращаются к гадалкам, которые говорят то, что хочется услышать. Когда нет официального ответа, человек готов искать его где угодно.

Впоследствии начинается другая борьба.

Нужно выяснить, в какой орган обращаться, кто за что отвечает, какие документы оформить, как получить положенные выплаты. Для человека, находящегося в состоянии сильного стресса, даже эти шаги могут быть изнурительными.

За один день она может звонить в воинскую часть, полицию, Координационный штаб, Национальное информационное бюро, проходить ДНК-экспертизу, оформлять документы и параллельно продолжать искать хоть какую-то информацию о близком человеке. Именно поэтому семье нужна не только информация. Ей нужна поддержка. Не список телефонов, а человек, который поможет пройти этот путь.

Особая неопределенность касается тех, кто находится в плену.

Для семьи почти невыносимо не знать, жив ли близкий человек, в каких условиях его удерживают, получает ли он медицинскую помощь, подвергается ли он пыткам. Единственной организацией, которая в соответствии с Женевскими конвенциями имеет мандат обращаться с просьбой о доступе к военнопленным, является Международный комитет Красного Креста.

Однако эта война показала пределы гуманитарных механизмов. Когда государство не выполняет своих международных обязательств, организация с международным мандатом не может заставить его предоставить доступ к пленным или сообщить об их судьбе.

Когда мы говорим о пропавших без вести, мы часто оперируем цифрами. Девяносто тысяч. Сотни обменов. Тысячи найденных или идентифицированных.

Я вспоминаю семьи, которые приходили на каждую встречу, даже когда не было никаких новостей. И вспоминаю семью Согомона Варданяна, которая ждала полтора года, чтобы получить ответ.

Для десятков тысяч украинских семей этот ответ до сих пор не наступил. Они просто продолжают ждать.

Жанна Оганесян, документалист в организации Truth Hounds и внештатный консультант в Офисе военного омбудсмена